Я в долю секунды взвесил свои шансы. Ничего нельзя было сделать. Он был сильнее. Чтобы поймать такого на удар, нужно действовать неожиданно. Бить, сидя в машине, нельзя — удар не будет иметь силы. А пока вылезу, он трижды собьет меня с ног. Я смотрел на него. Он дышал мне в лицо пивным перегаром.
— Еще разок врежу — и жена твоя овдовеет.
Я смотрел на него. Только смотрел, не шевелясь, в это широкое, сытое мурло, пожирая его глазами. Я понимал, куда нужно бить, я был от ярости как стальная пружина. Но я не двигался. А только рассматривал эту харю, как в увеличительное стекло, — близко, отчетливо, крупным планом, каждый волосок щетины, каждую пору красной, обветренной кожи...
Блеснула каска полицейского.
— Что здесь происходит?
Швейцар придал лицу угодливое выражение.
— Ничего, господин вахмистр.
Полицейский посмотрел на меня.
— Ничего, — сказал я.
Он переводил взгляд с меня на швейцара.
— Ведь у вас кровь идет.
— Ударился.
Швейцар отступил на шаг. В его глазах играла усмешка. Он решил, что я просто побоялся донести на него.
— Тогда проезжайте, — сказал полицейский.
Я дал газ и поехал обратно на стоянку.
— Ну и видок у тебя, — сказал Густав.
— Пустяки, только нос, — ответил я и рассказал, как все было.
— Пойдем-ка в трактир, — сказал Густав. — Недаром я был санитаром на фронте. Какое, однако, свинство бить человека, когда он сидит.
Он отвел меня на кухню, потребовал льда и с полчаса возился со мной.
— Ну вот, — заявил он наконец, — теперь не останется и следа. Ну а как черепок? Не беспокоит? Тогда не будем терять времени.
Подошел Томми.
— Это такой верзила из «Винеты»? Бузила известный. Куражится, потому что ни разу не проучили.
— Ну, теперь он схлопочет, — сказал Густав.
— Да, но только от меня, — сказал я.
Густав недовольно взглянул на меня.
— Пока ты вылезешь из машины...
— А я кое-что придумал. Не получится — ты успеешь вмешаться.
— Ладно.
Я надел фуражку Густава, к тому же мы сели в его машину, чтобы усыпить внимание швейцара. Да и не разглядит он много в такой-то темноте.
Мы подъехали. На улице не было ни души.
Густав выскочил из машины, помахивая двадцатимарковой купюрой.
— Проклятие, опять нет мелких денег! Швейцар, разменяете? Сколько нужно? Марку семьдесят? Отдайте же ему, а я сейчас.
Он сделал вид, будто направился к кассе. Швейцар покашливая приблизился ко мне и протянул марку пятьдесят. Я продолжал держать вытянутую руку.
— Катись! — буркнул он.
— Гони монету, пес шелудивый! — рявкнул я.
На секунду он остолбенел. Потом слегка облизнул губы и вкрадчиво произнес:
— Пеняй на себя. Запомнишь надолго!
Он размахнулся. Он наверняка нокаутировал бы меня, но я был начеку: отклонился, пригнувшись, и его кулак со свистом пришелся на острые грани стальной заводной ручки, которую я незаметно держал наготове в левой руке. Швейцар взвыл и отскочил, тряся в воздухе рукой. Он шипел от боли, как паровая машина, и стоял совершенно открыто.
Я вылетел из машины.
— Узнал, скотина? — выдохнул я и ударил его в живот.
Он свалился.
— Один... два... три... — стоя у кассы, начал считать Густав.
При счете «пять» швейцар поднялся, глядя на меня остекленевшими глазами. Я снова до мельчайших деталей видел перед собой его физиономию, эту здоровую, широкую, глупую, подлую харю, видел его всего, этакого здорового, крепкого вахлака, этого борова, у которого никогда не будут болеть легкие; и я вдруг почувствовал, как багровая пелена застилает мне мозг и глаза, и я рванулся вперед и ударил, еще и еще, я бил и бил, вколачивая все, что накопилось во мне за эти дни и недели, в это здоровое, широкое, мычащее рыло, пока меня не оттащили...
— Опомнись, ты убьешь его!.. — кричал мне Густав.
Я пришел в себя, огляделся. Швейцар, истекая кровью, барахтался у стены. Вот он будто надломился, упал на четвереньки и, напоминая в своей сверкающей ливрее гигантское насекомое, пополз в сторону входа.
— Ну, теперь у него надолго пропадет охота драться, — сказал Густав. — Однако пора давать деру, пока никого нет. Это уже называется нанесением тяжелых телесных повреждений.
Мы бросили деньги на мостовую, сели в машину и уехали.
— А что, у меня тоже идет кровь? — спросил я. — Или это его?
— Опять нос, — сказал Густав. — У него прошел один красивый удар слева.
— А я даже не заметил.
Густав рассмеялся.
— А знаешь, — сказал я, — на душе как-то полегчало.
Наше такси стояло перед баром. Я зашел туда, чтобы сменить Ленца, взять у него ключ и документы. Готфрид вышел со мной на улицу.
— Как с выручкой сегодня? — спросил я.
— Так себе, — ответил он. — То ли слишком много развелось такси, то ли слишком мало людей стало, которые ездят на такси. А у тебя как?
— Плохо. Простоял почти всю ночь, не наскреб и двадцати марок.
— Печальные времена! — Готфрид вскинул брови. — Ну так ты сегодня, видимо, не очень торопишься?
— Нет, а почему ты спрашиваешь?
— Может, подбросишь меня тут неподалеку...
— Лады. — Мы сели. — А куда тебе? — спросил я.
— К собору.
— Куда, куда? — переспросил я. — Я, вероятно, ослышался? Мне померещилось, будто ты сказал к собору.
— Нет, сын мой, ты не ослышался. Именно к собору!
