— Понимаю. У меня такое же странное чувство, что мы раньше встречались.
Теперь, когда они остаются наедине, Ева внезапно испытывает легкое смущение.
После паузы Джим спрашивает ее:
— Может быть, хотите присесть?
— О да. Эти туфли просто убивают.
— И мне так показалось. Вы все время переминались с ноги на ногу.
— Правда?
Ева разглядывает его, пытаясь понять, нет ли в его словах насмешки, но Джим вновь улыбается.
— Как неловко.
— Вовсе нет.
Они садятся в углу. Пока никто не видит, Ева скидывает обувь. Разговор опять прерывается, и теперь молчание носит несколько напряженный характер. Джим нарушает его:
— Вы давно знакомы с Дэвидом? Встретились в Кембридже?
— Да. Вместе играли в «Эй-ди-си», в спектакле «Сон в летнюю ночь», я — Гермию, он — Лисандра.
— Так вы тоже собирались стать актрисой?
— На самом деле нет. Моя подруга Пенелопа пошла на пробы, и я решила составить ей компанию. Было весело.
Ева вспоминает сухой запах мела в кладовой Королевского колледжа, где они репетировали; теплый шанди во дворике паба «Орел» и Дэвида — высокого, яркого, более мужественного, чем все, кого она встречала до тех пор.
— Вначале я решила, что он невыносимо высокомерен.
— Но ему удалось завоевать ваше сердце.
— Это правда.
Ева осекается, боясь сказать лишнее. Затем осторожно спрашивает:
— А вы? Женаты?
— Нет. Я… Обстоятельства складывались непросто. Моя мать, она…
Джим снова смотрит на нее прямо, не отводя взгляда, будто взвешивает, можно ли ей доверять.
— Она нездорова. Когда ее в последний раз выписывали из больницы, врачи сказали, что мать не может жить одна. А отец умер.
Он замолкает, и Ева чувствует, как непросто дается ему этот рассказ.
— Моя тетка жила с ней, пока я заканчивал учебу в Гилдфорде, а потом все легло на меня. Поэтому я переехал к ней в Бристоль.
— Понятно.
В противоположном углу джазовое трио начинает новую мелодию, грустно поет саксофон, перекрывая тихие переливы тарелок и баса.
— И как она себя чувствует сейчас?
— Не очень.
Выражение лица Джима меняется, и Ева начинает сожалеть о своем вопросе.
— Плохо на самом деле. Снова попала в больницу. Я бы не стал проделывать весь этот путь…
Собственно, ее врач сказал, что надо поехать. Он считает, подобное должно помочь. Мне, во всяком случае.
— Помогло?
— Да. Давно себя так хорошо не чувствовал, честно говоря.
Разговор переходит на Нью-Йорк: его безостановочный ритм; головокружительная высота небоскребов; пугающие клубы пара, которые вырываются из-под асфальта, словно призраки.
— Когда я в первый раз это увидела, — рассказывает Ева, — решила, что в метро случился пожар.
То, что Ева и Дэвид поселились в Гринвич-Виллидж, производит на Джима впечатление. Сам он живет в центре города, в невзрачной квартире недалеко от офиса адвокатского бюро. Но почти все свободное время проводит в своем обожаемом Гринвич-Виллидж.
— В этом квартале есть потрясающие художественные галереи — в подвалах, в гаражах, просто в витринах магазинов. Там можно увидеть что угодно — скульптурные работы, инсталляции, представления. В церкви Джадсона на Вашингтон-сквер даже танцуют. Великолепное зрелище.
— Тогда, похоже, я знаю, где вас видела. В Гринвич-Виллидж.
Он кивает:
— Да. Наверное, там.
Затем они разговаривают об отце Джима — Ева была на последней посмертной выставке Льюиса Тейлора в Королевской академии — и о самом Джиме: его любви к живописи и давнем желании вопреки чаяниям матери поступить в художественную школу, а не в Кембридж.
— Отец умер, когда мне было десять лет — вы, наверное, в курсе, раз знакомы с его творчеством. После этого маме стало значительно хуже. Она продала дом в Сассексе и почти все отцовские картины. Не могла примириться с мыслью, что я буду похож на него.
Подходит официант; в полной тишине наполняет их бокалы. Затем Джим нарушает молчание:
— В его жизни была одна женщина. Ее звали Соня. Он крутит бокал в пальцах.
— Вообще-то, женщин было много.
Беседа продолжается, и у Евы возникает ощущение, что она находится не в этом зале, а в каком-то безграничном пространстве, где время ломается и исчезает, и есть только этот человек и этот разговор, и единственное чувство — глубинной связи с ним. По-другому происходящее не описать, хотя Ева пока не отдает себе в этом отчета — просто живет здесь и сейчас, в реальности, в которой Джим находится рядом и звучит его мягкий голос. Весь остальной мир отходит на второй план.
Она рассказывает о своих литературных опытах и неудачной попытке закончить роман: описывает сюжет, героев, обстоятельства.
— Я думаю, это история о четырех работающих женщинах, — говорит Ева. — Они познакомились в Кембридже, а потом вместе сняли дом в Лондоне. Пытаются добиться успеха, заводят друзей, мечтают.
Ева прерывается, с улыбкой глядя на Джима:
— И разумеется, влюбляются.
Он улыбается в ответ.
— Звучит увлекательно. А название уже есть?
Ева качает головой и говорит, что боится никогда не закончить роман, слишком много времени уходит на Сару; но если совсем честно, то ей кажется, она как раз боится его закончить и понять, что он никуда не годится.
