— А вот рожу и плакать не стану! Меня любой и с дитем возьмет. Уж если хотите, так я скажу… Гога ваш ни при чем тут! Сама на него вешалась — сама за все и отвечу!
Ольга Викторовна строжайше указала Глаше:
— Сейчас же подними поднос и убирайся в медхен-циммер. А как у вас будет с Гогою дальше, это уж мне решать.
— А может, и мне? — с вызовом ответила Глаша.
Коковцеву сделалось тяжело. Он по себе знал, какую страшную силу может иметь женщина, и если Глаша сумела покорить сына, то эта цепкая плотская память останется на всю жизнь несмываемой, как глубокая японская татуировка. Подавленный внутренним признанием
— Все это результат женской распущенности…
— Прекрати, — тихо велел ей Коковцев.
— Почему ты кричишь на меня? — вышла из-за стола Ольга. — Ты кричи на нее! Кричи на сына! Кричи на своих матросов!
Глаша подняла поднос.
— Жаркое подавать? — спросила она, неожиданно улыбнувшись, будто скандал в доме Коковцевых доставил ей удовольствие.
Ольга Викторовна нехотя вернулась за стол.
— Подавай! Но с Гогой продолжения у тебя не будет. Уж я сама позабочусь об этом, миленькая.
— А куда он денется., от меня? — хмыкнула Глаша.
— Глаша, — сказал Коковцев, — ты сейчас лучше молчи…
В субботу из корпуса вернулся цветущий Гога.
— Гардемаринов отпустили сегодня раньше, — сообщил он.
— Вот и отлично, — ответил отец, — Значит, у тебя хватит времени, чтобы иногда побыть и с родителями.
Лицо сына сделалось настороженным.
— А что здесь произошло? — спросил он.
— Ни-че-го.
— Но, папа, ты это сказал… таким тоном…
— Я всегда, ты знаешь, говорю таким тоном.
В комнате Гоги воцарилась долгая тишина.
Ольга Викторовна в раздражении сказала мужу:
— Наблудил и притих. Ты разве еще не говорил с ним?
— О чем мне говорить с этим балбесом?
— Сам знаешь, что следует ему сказать.
Коковцев был очень далек от семейной дипломатии:
— Зачем же я, как попугай, стану повторять сыну то, что ему наверняка успела доложить сама же Глашенька?
— Но она представила ему все в ином свете.
— Свет на всех один: я дед, ты бабка… успокойся.
— А это мы еще посмотрим, — последовал ответ. Среди ночи она растолкала спящего мужа:
— Скрипнула дверь… Гога опять у нее.
Коковцеву совсем не хотелось просыпаться:
— А что я, по-твоему, должен делать в таком случае? Ну, скрипнула дверь. Так что? У нас все двери скрипят.
Ольга Викторовна жалко расплакалась:
— Так же нельзя… пойми, что нельзя так!
Коковцев спустил ноги с постели и задумался:
— Чего ты от меня требуешь? Чтобы я тащил сына за волосы? Я не стану унижать ни себя, ни его. Я мог бы сделать это в одном лишь случае: если бы Гога насиловал Глашу… Но если она для него первая женщина, так она для него свята!
Ольга Викторовна, продолжая плакать, стала раскуривать папиросу, роняя на ковер спичку за спичкой:
— Я ее завтра же выгоню… не могу так больше!
— Выгонишь? Беременную?
— Черт с ней и с ее щенком, который родится.
— Не груби. Утром я поговорю с ними. Ложись и спи…
Утром Коковцев пришел к Глаше на кухню.
— Нельзя ли вам этот роман прекратить?
Сказал и сам понял, что ляпнул глупость.
Глаша сделала ему большие удивленные глаза:
— Владимир Васильевич, а почему вы меня об этом спрашиваете? Разве я хожу в комнату к вашему Гоге? Нет, он сам бегает ко мне в медхен-циммер. Вот вы ему и внушайте…
Что ж, вполне логично. Коковцев навестил сына.
— Кого ты читаешь? — спросил он.
— Максима Горького. Рассказы его. О босяках.
— И как?
— Да ничего. Страшно…
— А тебе, сукину сыну, не страшно, что мать твоя заливается слезами, а Глашу ты сделал навек несчастной?
Два коковцевских характера соприкоснулись. Гога величаво отряхнул пепел с папиросы и закинул ногу на ногу.
— Глаша об этом ничего не говорила, — ответил он.
— Не понимать ли так, что ты сделал ее счастливой?
— Спроси у нее сам, — отозвался Гога.
Коковцев как-то по-новому взглянул на сына. Перед ним сидел красивый здоровущий нахал в матросской рубахе, на рукаве — шевроны за отличные успехи в учебе, на левом плече кованный из бронзы эполетик будущего офицера.
— Папочка, если хочешь дать мне по морде, то дай!
— Поздно… — вздохнул Коковцев.
В этот день, разгорячась, он выпорол второго сына Никиту, схватил лупцевать и младшего — Игоря:
— Будете слушаться? Будете? Будете?
— Оставь Игоречка в покое, — велела ему жена.
— Ну да! Это же твой любимчик. Как я не сообразил?
— Пусть так. Но дери своего любимца — первенького…
Со скандалом он ушел из дома. Его потом видели на островах, где он катался с обворожительной Ивоной фон Эйлер. Ольга Викторовна не ошиблась: гастрит — болезнь серьезная!
Эскадра Вирениуса через Гибралтар уже вошла в Средиземное море, направляясь к Мальте для докового ремонта. Британский флот проводил большие маневры в Канале; русский атташе из Лондона докладывал, что в боевых порядках англичан вдруг резко выявилось значение быстроходных кораблей, которые пытались охватить голову колонны…
