— Объясни, что все это значит? — спросила жена.
— Как же не понять такой ерунды? Вирениус дал эскадре погулять в Италии, потом задоковались на Мальте для ремонта, но англичане из доков их бессовестно выгнали. Вирениус боится дипломатических осложнений. «Шарко-Ослаби» — система радиосвязи на броненосце «Ослябя». Сейчас эскадра через Суэц перетянется в Джибути, остальное мелочи — «тутти-фрутти»… Ольга, я удивлен твоей бестолковости.
Утром он долго возился с новыми запонками.
— Помоги же мне наконец, — взмолился он.
Ольга вдевала запонки в манжеты и приникла к нему:
— Что происходит с нами, Владечка?
— Не понимаю, о чем ты спрашиваешь?
— Но я люблю тебя. Я никогда еще так не любила…
— Ради Бога! К чему весь этот пафос?
— А к тому, мой Владечка, чтобы ты больше не бывал на Английской набережной… я ведь уже догадываюсь…
— Глупости. У меня с Ивоною приятельские отношения.
— Ах, милый! Это не я, а ты говоришь глупости…
Красное море Макаров называл «мерзким аппендиксом», через который трудно проталкивать корабли. Если прошли через Суэц, все равно жди, что застрянут в Баб-эль-Мандебском проливе — в Джибути (у французов) или в Адене (у англичан). Так случится и с эскадрой Вирениуса… Макаров сказал:
— На кой бес им там жариться? Сейчас надо форсировать машинами, чтобы скорее укреплять эскадры в Порт-Артуре…
Срезав орхидею, он бережным жестом протянул ее Коковцеву:
— Передайте от меня Ольге Викторовне…
Коковцев, опечаленный, передал орхидею жене:
— Оленька, это тебе от нашего адмирала.
— Боже, какое очарование! — восхитилась супруга. За столом, очень скучным, Коковцев сказал ей:
— Меня не покидает ощущение, что мы с тобой допустили подлость не только по отношению к Глаше, но и к нашему сыну Гоге тоже… Поверь, мне очень и очень больно!
Унылая пустота царила в квартире на Кронверкском. Никита, уже взрослый мальчик, как-то притих, перечитывая собрание дедовской беллетристики. Игорь тоже замолк. Ольга и сама как женщина понимала, что случилось непоправимое.
— Владечка, не надо мне ничего говорить. Ты сам видишь, что я места себе не нахожу… Мне порой кажется, что, вернись сейчас Гога и Глаша, я взяла бы их ребенка, все бы им простила… В конце-то концов, с кем греха не бывает.
Это был не ответ ему — это был, скорее, вопрос.
— Да, — сказал Коковцев, — наверное, со всеми так и бывает. Но исправить уже ничего нельзя…
Эйлер залучил его к себе, и Коковцев был благодарен Ивоне за то, что не единым словом или жестом она не выдала своих чувств к нему, оставаясь пленительно-ровной (впрочем, как всегда). В разговоре ему вспомнился Атрыганьев:
— Леня, не знаешь ли, где сейчас Геннадий Петрович?
Эйлер сказал, что Атрыганьев последнее время плавал на танкерах у Нобеля, а потом судился в Астрахани.
— Судился? За что? Честнейший человек.
— Сначала он похитил изящную персиянку, бежав с нею в Дербент, а это вскрылось. Затем из лабазов Астрахани выкрал толстенную замужнюю купчиху и бежал с нею уже дальше — в Персию, но это тоже вскрылось. А сейчас, я слышал, Геннадий Петрович вникает в Библию.
— Но при чем здесь Библия? — ужаснулся Коковцев.
— Когда черт стареет, он делается монахом…
Эйлер сказал, что на минутку покинет юс, надобно проследить за лакеем — правильно ли он варит глинтвейн? Коковцев упорным взглядом вызвал на себя ответный взор Ивоны.
— Что-то у нас с тобою все не так. Лучше бы мы были до конца грешны перед этим хорошим человеком…
На столе появился горячий глинтвейн.
— Так на чем мы остановились? — спросил Эйлер.
— Я уже решил для себя, что, случись война, и я в Петербурге не останусь.
— Я тоже, — уверенно откликнулся Эйлер.
— А как же я… одна? — удивилась Ивона.
