Медина все еще молчал.
А затем Сэнди совершил тактическую ошибку.
– Кажется, вы привязаны к своей матушке, – как бы между прочим заметил он. – Если вы примете наше предложение, ее никто не потревожит. Если нет – она станет важным свидетелем обвинения.
Гордыня Медины была уязвлена. Очевидно, мать была для него чем-то далеким от его безудержных амбиций и более важным, чем его чудовищное тщеславие. То, что Сэнди воспользовался ее судьбой как картой в сделке, задело в нем какие-то первозданные чувства, и они вырвались на волю. Ярость – уже гораздо больше похожая на человеческую – сожгла его мраморную маску, словно она была из папиросной бумаги.
– Глупцы! – хрипло взревел он. – Проклятое дурачье! Я заставлю вас захлебнуться в собственной крови!..
– Мне казалось, что наше предложение вполне справедливо, – не моргнув, произнес Сэнди. – Означает ли это, что вы отказываетесь?
Медина застыл на коврике у камина, как загнанный зверь.
– Убирайтесь к дьяволу! Вон из этого дома! Больше вы не услышите от меня ни слова, пока я не заставлю вас на коленях умолять меня о пощаде. Прочь!..
Должно быть, пелена гнева застлала его глаза, потому что он не сразу заметил, как в библиотеку вошла Мэри. Она сразу же направилась к креслу, в котором сидел Сэнди, прижимая к груди свою ношу, которая казалась не слишком легкой.
На руках она держала ту самую странную девочку из дома на Пальмира-сквер. Отросшие волосы легкими прядями падали на ее лоб и бескровные, заплаканные щеки. Достойное жалости маленькое существо с мутными, словно незрячими, глазами и таким выражением, будто она боролась с мучительным страхом. Девочка до сих пор была в той же бесформенной льняной сорочке, из-под которой торчали худые ножки, а ее тонкие пальчики крепко цеплялись за платье Мэри.
Теперь и Медина увидел ее, и Сэнди перестал для него существовать. На секунду его лицо исказилось недоумением, а затем ярость сменилась тревогой.
– Что вы с ней сделали? – рявкнул он, устремляясь вперед.
Я решил, что он собирается напасть на Мэри, и успел выставить ногу. Медина растянулся на полу, а поскольку он, кажется, начал терять контроль над собой, я подумал, что лучше бы ему там и оставаться. Я взглянул на Мэри, и она кивнула.
– Пожалуйста, свяжи его, – сказала она, протягивая развившийся тюрбан «Харамы».
Медина сопротивлялся, как тигр, но втроем мы сумели его надежно обездвижить, добавив к тюрбану шнур от шторы. Покончив с этим, мы усадили его в кресло.
– Что вы с ней сделали? – не унимался он, извиваясь и выворачивая голову, чтобы взглянуть на Мэри.
Его маниакальная тревога о девочке была мне непонятна, пока Мэри не ответила ему, и я не уразумел, о чем речь.
– Никто не причинил вреда вашей матери. Она по-прежнему в доме на Пальмира-сквер.
Затем Мэри бережно уложила ребенка в кресле, с которого поднялся Сэнди, и, выпрямившись, встала перед Мединой.
– Я хочу, чтобы вы вернули разум мальчику! – твердо проговорила она.
Наверно, я должен был поразиться, так как до этой секунды даже не догадывался об истине. Но все удивление, какое во мне еще осталось, сосредоточилось на Мэри. Она застыла, глядя сверху вниз на связанного мужчину и, как казалось, кротко ожидая его ответа. И в то же время было в ней что-то настолько свирепое, настолько непреклонное, что мы трое совершенно потерялись на ее фоне. Теперь я знаю, как выглядела Жанна д’Арк, когда вела свои отряды в бой.
– Вы слышите меня? – повторила она. – Вы отняли у него душу, и в ваших силах ее вернуть. Это все, о чем я прошу.
– Какой мальчик? Я ничего не понимаю. Вы ополоумели!
– Я говорю о Дэвиде Уорклиффе. Остальные заложники уже свободны, а он должен вернуться домой сегодня. Сделайте его таким, каким он был, когда вы его выкрали. Вы все прекрасно понимаете, мистер Медина.
Человек в кресле сделал судорожное движение.
– Это все, о чем я прошу. Ведь это сущая мелочь. А потом мы уйдем.
Тут вмешался я:
– Наше предложение остается в силе. Сделайте то, о чем вас просят, и мы никому не расскажем о том, что случилось сегодня.
Он не слушал меня, и Мэри тоже. Под ее взглядом его лицо становилось все более упрямым и в конце концов стало похожим на камень. Если он и был способен на ненависть, то сейчас он ненавидел эту женщину. То было противостояние двух противоположных полюсов жизни, двух извечно враждующих миров.
– Говорю вам, я ничего не знаю ни о каком мальчике…
Мэри жестом остановила его.
– Прошу вас, не тяните время. Уже слишком поздно для препирательств. Если вы выполните нашу просьбу, мы уйдем, и больше вы нас не увидите. Я обещаю вам это. В противном случае нам, конечно, придется действовать иначе.
Думаю, больше всего его уязвила непреклонная уверенность, звучавшая в ее голосе.
– Я отказываюсь, – он едва не сорвался на крик. – Я не знаю, о чем вы говорите… Хотите меня погубить? Попробуйте… хотя это и не в ваших силах!
Вызов был брошен, и даже Мэри стало ясно, что переубедить Медину не удастся. Мы могли навсегда разрушить его репутацию, но ничем не могли помочь несчастному малышу.
Лицо Мэри не изменилось, а голос зазвучал по-матерински ласково:
