Собачье чутьё прозрачно намекало, что это употреблять в пищу не следует, но голод — не тётка, и Таня съела всё, что выдали. К её удивлению, ей не стало плохо, только ощущения в животе долго были неприятными — будто тяжелыми камнями желудок набили. Но сильный собачий организм переварил и синтетику, что давало небольшой шанс на выживание в новых суровых реалиях. Однако, нужен ли ей этот шанс?
Вопрос: «Всякая ли жизнь стоит того, чтобы её прожить?», вновь встал перед Таней в полный рост, требуя ясного ответа. Осуществившаяся мечта о встрече с людьми превратилась в кошмар, Таня теперь не то что надеялась доказать свою разумность — она панически боялась, что о её разумности случайно прознают! Два типа, в руках которых оказалась Таня, постарались бы по максимуму использовать в своих целях такой уникальный объект, как разумная собака, и её наверняка ждала бы участь ярмарочного уродца, потешающего невзыскательную публику. Хорошо, если бы её просто заставляли показывать балаганные фокусы, как дрессированную собачку, умеющую считать и понимающую речь людей, а могли бы и что похуже придумать. При этом Таня не хотела задумываться, какими методами её «уговорили» бы на сотрудничество — знакомство с Хасом Набарром создало ей представление о приёмах негодяев.
Оставалась слабая надежда на то, что её купят более приличные люди, но из болтовни браконьеров, что она слышала все эти дни, Таня достаточно узнала о жизни во вселенной, чтобы осознавать призрачность своих надежд. Существовали миры «светлые» и «тёмные», которые практически никак не пересекались между собой, и маргинальные личности вроде Бирса и Болтера точно не повезут её в светлый мир. Собственно, Таня так поняла, что их просто не пропустили бы к светлому миру защитные системы, установленные всекосмической полицией, а вот в тёмных мирах никакой полиции и в помине не было…
Тёмные миры были населены миллионами таких же Бирсов и Болтеров, миллионами тех, кто ещё хуже Бирса и Болтера. Из пьяных речей браконьеров Таня узнала о существовании в темных мирах рабства и торговли людьми, о процветающем там насилии всех видов, о преступных синдикатах, заправляющих на таких планетах, о том, что в таких мирах «не вооружён» равнозначно «ограблен и убит», а «одинокая женщина на улице» означает «изнасилованная и растерзанная целой толпой».
Браконьеры трепались о том, как разживутся деньгами с маэлевского заповедника и купят себе на невольничьем рынке «хозяйку корабля». Слово «хозяйка» произносилось с гоготом и под звон стаканов, сопровождаясь обсуждением желаемой внешности этой «хозяйки». Бирс мечтал прикупить для них двоих молоденькую и свеженькую девочку, а Болтер нравоучительно толковал, что молоденькие все хлипкие и нервные, лучше купить постарше и формами посолиднее. Бирс возражал, что пышнотелые дорого стоят, на них большой спрос у всех космических странников, а самые дешёвые рабыни — худосочные и болезненные, но с тех толка мало. Таню тошнило от мысли, что мерзавцы впрямь накопят денег для такой покупки, и желала растерзать их голыми клыками. Впервые она не мечтала о том, чтобы вернуться в человеческое тело! Если попала в руки нелюдей, то лучше уж быть собакой. Глупой, неразумной собакой.
На пятый день протрезвевшие и оттого злые браконьеры взяли управление кораблем в собственные руки и посадили его на космодром планеты, шедшей первым пунктом в их планах. Пропойц мучил страшный сушняк и головные боли, которые они глушили зельями и таблетками, матюгаясь, шатаясь по кораблю со стаканами воды в руках и собираясь идти по делам. Очередной стакан воды Болтер выплеснул в миску Тани со словами:
— К чертям собачьим эту воду, никакого толка с неё нет! Провернём делишки — пива выпьем, вот то дело будет!
О еде мужчины и слышать не могли, соответственно и Таню накормить не подумали. Они протопали в трюм, взяли несколько мешков с разными шкурами и растворились в тумане за входным люком. Люк захлопнулся, и Таня осталась в беспросветной мгле.
«Либо неправду говорили в земных фильмах, что собаки отлично видят в темноте, либо у меня порода не зоркая, — вздохнула Таня, укладываясь на пол клетки. Она могла стоять в ней полный рост, но уши при этом касались потолка, и возможностей поразмяться клетка предоставляла немного. — В лесу никогда не было настолько темно, там всегда светила луна, серебрилась вода реки, и я не была слепой. Как ужасно, когда твоей жизнью полностью распоряжаются другие! Когда ты ничего — абсолютно ничего! — не можешь сделать сам. Захотели — накормили, не захотели — сдохнешь с голода и всем плевать. Страшно представить, что испытывают люди, оказавшиеся в таком же положении в человеческом теле, люди, о разумности которых знают… и сознательно уничтожают в них волю и свободу мысли! Невольничьи рынки — это… самый отвратительный и подлый способ убить в человеке всё человеческое. Нет ничего хуже, чем лишиться свободы, лишиться возможности что-то делать, чему-то учиться, самостоятельно устраивать свою жизнь и что-то менять в ней!»
