— Пожалуйста, не надо. — попросил я.
— Да перестань. — отмахнулся дядя. — Я все понимаю, вы хотите свободы это естественно, но ведь за все надо платить. А за свободу, всегда приходится расплачиваться жизнью.
— Но вы не можете утопить своего крестника! — убежденно проговорил я.
Оливье вперился в меня водянистыми глазами.
— Конечно могу.
— Но вы мой крестный отец? — привел я последний довод.
— Конечно. — согласился он. — Я крестил тебя, твоего отца и деда. Я крестил вообще всех твоих родственников, и что? Я не могу их убить? Не говори глупостей. От вас не убудет!
— Вы крестный моего отца? — удивился я.
— Да. Традиция такая. — подтвердил Оливье. — Твой прадед, если можно его так назвать, помог мне выбраться из междумирья. Я пообещал крестить его потомков.
— Прадед умер пятьдесят лет назад. — поразился я.
— Не понимай все так буквально. Да, я стар. — печально проговорил дядя. — Но это не значит, что я не могу выкинуть тебя за борт. Ты покусился на мое имущество.
— Для общего блага. — заканючил я. — Мы единственные, кто может справиться с поглотителями.
— Я стар. — занудно повторил дядя и отхлебнул из миски.
— Кроме нас их некому остановить. — не сдавался я. — В ошейниках мы ничего не можем сделать!
— Поглотители ужасны! — невпопад сказал Оливье. — Я знаю.
— Да, да! — закричал я. — Они готовят вторжение! Они нападут на тридцать миров!
— Набросятся. — легко согласился дядя. — Но это не значит, что я не могу тебя утопить.
Я вздохнул.
— От артефакта зависит судьба тридцати миров! — не выдержал до сих пор молчавший Евлампий.
— Конечно, но это не значит, что я не могу тебя утопить! — сказал Оливье и погрозил мне пальцем.
— Можете, учитель! Вы можете что угодно!
— Почти. — кивнул он.
— Так вы не будете выбрасывать меня за борт?
— Буду. — снова кивнул дядя.
— Но почему?
Я вскочил из-за стола.
— Ты должен быть наказан. — серьезно произнес Оливье.
— Но ведь я еще ничего не сделал! — закричал я.
— Ты собирался. — парировал он. — А намерение, подчас важнее самого поступка.
— Намерение не может быть важнее. — сразу же влез голем. — Ведь намерение предшествует действию. Намерение это проявление физического желания. А поступок действие…
— Заткнись! — закричали мы с дядей в один голос.
Евлампий замолчал, а мы посмотрели друг на друга и засмеялись. Оливье отвалился на стуле и, покачиваясь, хохотал.
Фея забормотала во сне, но не проснулась.
— Я тебя утоплю. — ласково проговорил дядя, отсмеявшись.
— Меня уже наказали вместо вас. — напомнил я. — Думаю, можно меня пока не топить. Я же не трогал символ свободы!
Оливье усмехнулся и закрутил черный ус.
— Ты бы и не смог, даже если бы захотел! — с усмешкой проговорил он.
— Тогда состава преступления нет. — серьезно изрек голем.
— Ты считаешь? — задумчиво протянул дядя.
— Определенно. Если обвиняемый, ни при каких обстоятельствах, не мог совершить то, в чем его…
Я демонстративно закрыл уши. Когда магический мешок камней перестанет всех поучать.
Дядя тоже не слушал голема. Он уставился на меня, решая, как поступить. Пошевелив губами, кивнул самому себе и спросил:
— Ты, действительно, хочешь стать искусным поваром?
— Да. — искренне сказал я. — Сегодня, когда я резал морковь, я понял, что хочу стать виртуозом, маэстро, художником.
Оливье склонился ко мне, прикоснувшись губами к моему уху, с другой от голема стороны, и настойчиво уточнил:
— Ты хочешь быть моим учеником?
— Очень! — искренне заверил я.
— Вобрать все мои знания и умения?
— Еще бы.
— Клянусь хранить знания и умения, переданные мне учителем. Обогащать их! — пробормотал дядя.
— Что? — не понял я.
Оливье вздрогнул и посмотрел на меня по-особенному. Как смотрят в зеркало, с интересом, но по-хозяйски.
От его жадного, не мигающего взгляда, мне стало не по себе. Впервые, я почувствовал себя ингредиентом его нового блюда.
— Хорошо. — кивнул он. — Пока я не буду кидать тебя за борт.
Я облегченно выдохнул. Наваждение рассеялось. Мне даже захотелось съесть еще мечты пираты. Побольше. Чтобы почувствовать легкость и обретенную свободу во всем спектре чувств.
Дядя, покачиваясь, встал. Потеребил за плечо спящую фею. Провел дрожащей рукой по прозрачным крыльям и повернулся ко мне.
— Помоги мне отнести Люсю. — проговорил он. — По-моему, она разучилась летать.
Я проснулся затемно. Вылез на палубу и, облокотившись о фальшборт, долго смотрел на темное море. Теперь, когда я знаю, что не полечу за борт в ближайшее время, я могу смотреть в бесконечное скопление голубых светящихся капель. Без страха, с задумчивой нежностью.
— А! — вскрикнул я. — Море горит!
— Что ты орешь! — цыкнул на меня Евлампий. — Разбудишь Люсю!
Я показал пальцем за борт.
— Вода светится.
— Конечно. Мы же на границе перехода. Доплывем до точки отсчета и переместимся на Изумрудный остров.
— Я раньше не видел, что она горит.
Почему вид сияющей воды произвел на меня такое сильное впечатление? Наверное, из-за дядиных слов: «Я утоплю тебя при переходе в Изумрудный остров». Поэтому так страшно. Тонуть в этой светящейся воде намного хуже, чем в обычной или мне только кажется?
