Таков был Свенгали, терпеть которого можно было только ради его игры на рояле, готовый всегда дразнить, пугать, задирать, мучать кого угодно, кого бы то ни было из тех, кто был меньше и слабее, чем он сам, начиная с женщины и ребёнка, кончая мышью или мухой.
Прелестным сентябрьским утром, около одиннадцати часов, Таффи с Лэрдом сидели в мастерской, каждый перед своей картиной. Они покуривали, задумчиво поглаживая себя по колену, и молчали. По случаю понедельника оба были в подавленном настроении, тем более что накануне поздним вечером вернулись втроём из Барбизона и Фонтенбло, где провели целую неделю – изумительную неделю – среди художников, предположим, таких знаменитых, как Руссо, Милле, Коро, Добиньи и других, не столь прославленных на сей день. Особенно очарован был Маленький Билли. Жизнь богемы пленила его своим артистизмом, ему захотелось носить простые блузы, ходить в деревянных башмаках и широкополых соломенных шляпах. Он поклялся себе и своим друзьям, что когда-нибудь поедет туда и останется жить там до самой смерти, – он станет писать лес таким, каков он есть, и населять его прекрасными людьми, выдуманными им самим. Он будет вести здоровую жизнь на свежем воздухе, простую по своим материальным запросам, но возвышенную по духовным стремлениям.
Наконец Таффи сказал:
– Мне что-то не работается сегодня. Так и тянет погулять в Люксембургском саду и позавтракать в кафе «Одеон», где вкусные омлеты, а вино не синее.
– То же самое приходило в голову и мне, – признался Лэрд.
Таффи накинул на плечи старую охотничью куртку, нахлобучил потрёпанный картуз, козырёк которого торчал почему-то кверху, а Лэрд облачился в видавшее виды пальто, достававшее ему до пят, водрузил на голову древнюю соломенную шляпу, обнаруженную ими в мастерской, когда они пришли её нанимать, и оба направились в путь по ласковому солнышку к студии Карреля. Им хотелось соблазнить на прогулку Маленького Билли. Они надеялись уговорить его бросить работу и разделить с ними их лень, аппетит и общий упадок духа.
Каково же было их удивление, когда, спускаясь по узенькой, кривой улочке Трёх Разбойников, они увидели самого Билли, шедшего им навстречу с таким трагическим видом, что они даже встревожились. В одной руке он держал кисть и палитру, в другой – свой небольшой саквояж. Он был бледен, шляпа сдвинута на затылок, волосы торчали во все стороны, как у взъерошенного шотландского терьера.
– Господи! в чём дело? – спросил Таффи.
– О-о-о! Она позирует у Карреля!
– Кто позирует?
– Трильби! Позирует этим разбойникам! Не успел я открыть дверь, как увидел её; она была там, я видел! Меня будто по глазам ударили, я удрал! Я никогда не вернусь в эту проклятую дыру! Я еду в Барбизон, буду писать лес! Я шёл предупредить вас. Прощайте!
– Подождите минутку. Вы сошли с ума? – сказал Таффи, хватая его за шиворот.
– Пустите, Таффи, пустите меня, чёрт побери! Я вернусь через неделю. Но сейчас я еду! Пустите, слышите?
– Постойте, я поеду с вами.
– Нет! Я хочу быть один, совсем один. Пустите меня, говорю вам!
– Не отпущу, пока вы не поклянётесь, – дайте честное слово, что напишете нам, как только туда приедете, и, пока не вернётесь, будете писать ежедневно. Клянитесь!
– Хорошо: я клянусь – честное слово! Ну же! До свиданья, до свиданья! До следующего воскресенья! Прощайте! – И он исчез.
– Чёрт возьми, что всё это значит? – воскликнул взволнованно Таффи.
– Наверное, он был потрясён, когда увидел, что Трильби, одетая, переодетая или неодетая, позирует в студии Карреля, – он ведь такой чудак. Но, должен сказать, я удивляюсь Трильби. На неё дурно влияет наше отсутствие. Что её принудило к этому? Она никогда не позировала в подобных мастерских. Я считал, что она позирует одному лишь Дюрьену да старику Каррелю.
Они прошли несколько шагов в молчании.
– Знаете, мне пришла в голову страшная мысль – этот глупец влюблён в неё!
– Мне давно приходила в голову страшная мысль, что она влюблена в него.
– Как это было бы глупо! – откликнулся Таффи.
Они пошли дальше, раздумывая над своими страшными догадками, и чем больше они раздумывали, соображали и вспоминали, тем сильнее убеждались, что оба правы.
– Хорошенькая заварилась каша! – сказал Лэрд. – Кстати, о каше – пойдём позавтракаем.
Они были настолько деморализованы, что Таффи задумчиво съел три омлета подряд, Лэрд выпил две бутылки вина, Таффи – три, а потом они целый день бродили по городу, боясь, что Трильби забежит к ним в мастерскую, – и оба чувствовали себя глубоко несчастными.
Трильби пришла позировать в студию Карреля вот по какой причине.
