Каррелю вдруг вздумалось писать с натуры в течение целой недели в кругу своих учеников, чтобы они могли смотреть и писать с ним вместе и, если возможно, писать, как он. Он попросил Трильби оказать ему любезность и позировать в студии, а Трильби чувствовала такое преданное расположение к великому Каррелю, что охотно согласилась. Поэтому в понедельник утром она пришла в студию, и Каррель поставил её на помост в позе девушки на прославленной картине Энгра «Источник», с глиняным кувшином на плече.
Работа началась в благоговейной тишине. Приблизительно минут через пять после этого в студию вбежал Билли. При виде Трильби он остановился как вкопанный и замер на пороге, с ужасом глядя на неё. Потом всплеснул руками, повернулся и исчез.
– Какая муха его укусила, этого Билли? – осведомился один из учеников (они выговаривали его английское прозвище на французский лад).
– Может быть, он что-то забыл, – отозвался другой. – Забыл почистить зубы или сделать пробор в волосах!
– Или прочитать утреннюю молитву, – сказал Баризель.
– Надеюсь, он вернётся! – воскликнул сам мэтр.
Комментариев по поводу инцидента больше не последовало.
Но Трильби очень встревожилась и стала размышлять, в чём же дело.
Сначала она думала по-французски – на французском диалекте Латинского квартала. Перед этим она целую неделю не видела Билли и беспокоилась теперь, уж не заболел ли он. Ей так хотелось, чтобы он писал её; она мечтала, что он напишет прекрасную картину, и надеялась, что он, не теряя времени, вернётся.
Затем она стала думать по-английски – на чистейшем английском языке, который был в ходу в мастерской, что на площади св. Анатоля, – на языке своего отца, и вдруг её осенила внезапная догадка, дрожь пробежала по её телу, холодный пот выступил на лбу.
У Маленького Билли было необычайно выразительное лицо, а у неё – прекрасное зрение.
Неужели он пришёл в ужас от того, что она позирует здесь?
Она знала, что в его характере есть странности. Ей припомнилось, что ни он, ни Таффи с Лэрдом никогда не просили её позировать им обнажённой, хотя она сама была бы в восторге услужить им. Она вспомнила, каким молчаливым становился Маленький Билли, когда подчас она упоминала вскользь о том, что позирует «для всего вместе», как она выражалась, каким опечаленным он выглядел при этом и каким серьёзным.
По мере того как догадка её росла, её бросало то в жар, то в холод; вскоре неотступная мысль стала мучительной.
Новое, не изведанное дотоле чувство стыда было не выносимым – оно потрясло каждый фибр её существа, никогда в жизни не испытывала она такой агонии страдания.
– Что с вами, дитя моё? Вы больны? – спросил Каррель очень любивший её, как и все, кто её знал, – Каррель, которому она позировала ребёнком для его «Юной Психеи»; эта картина находится теперь в Люксембургском музее.
Трильби отрицательно покачала головой, и работа продолжалась.
Вдруг она уронила кувшин – он разбился вдребезги, – закрыла лицо руками и заплакала навзрыд, к великому удивлению всех присутствующих. Стоя на помосте, она рыдала, всхлипывая, как дитя, как подлинный «Источник слёз».
– Что с вами, моя бедная, дорогая малютка? – взволнованно спросил Каррель, вскакивая и помогая ей сойти с помоста.
– Не знаю, не знаю… Я больна… очень больна… позвольте мне уйти!
Заботливо, торопливо ей помогли одеться; Каррель послал за экипажем и сам отвёз её домой.
По дороге она уронила голову ему на плечо и, рыдая, рассказала ему обо всём, как умела. У месье Карреля стояли слёзы в глазах, и он от души пожалел, что уговорил её позировать. Погружённый в глубокие и печальные размышления о своей серьёзной ответственности (у него были взрослые дочери), он вернулся к себе в студию; через час нашли другую натурщицу, другой кувшин и принялись за работу. Словом, кувшин опять отправился по воду.
А безутешная Трильби провела в постели целый день, и следующий, и ещё весь следующий, думая о прошлой своей жизни, испытывая такой невыносимый стыд и раскаяние, что головная боль показалась ей долгожданным облегчением. Ибо боль пришла и мучила её сильнее и дольше, чем когда бы то ни было. Но вскоре она убедилась, к своему великому изумлению, что муки душевные гораздо хуже телесных.
Тогда она решила написать одному из трёх англичан и остановила свой выбор на Лэрде.
Она была с ним в более близких отношениях, чем с двумя остальными: не быть в близких отношениях с Лэрдом было невозможно, если вы ему нравились, таким он бывал добродушным и непосредственным, несмотря на то что был истым шотландцем. К тому же она ухаживала за ним во время его болезни, часто она дружески обнимала его и целовала при всех, когда мастерская была полным-полна гостей, и даже когда оставалась наедине с ним, считая это совершенно естественным, подобно тому как ребёнок ластится к молодому дядюшке или старшему брату. Добряк Лэрд, самый стоический из смертных, всё же часто находил эти невинные ласки до некоторой степени утомительными. Она никогда не позволяла себе таких вольностей с Таффи; а что касается Билли – она скорей бы умерла!
