Вот почему на некоторое время Маленький Билли стал редким гостем в мастерской на площади св. Анатоля, так же как и Трильби, ведь у прачки мало свободного времени. Но они часто встречались за обедом, а по воскресным утрам Трильби, как всегда, приходила чинить бельё Лэрда, штопать его носки, убирать мастерскую и возиться по хозяйству и была счастлива. А по воскресным дням в мастерской царило обычное веселье; фехтовали, занимались боксом, играли на рояле и скрипке – словом, всё было по-прежнему.
Проходили дни за днями, и друзья стали замечать постепенную, неуловимую перемену в Трильби. Она больше не употребляла озорных словечек, когда разговаривала по-французски, разве что они вырывались у неё случайно; перестала быть чересчур весёлой и забавной, однако выглядела гораздо счастливее, чем раньше.
Она сильно похудела, овал лица её стал тоньше, скулы обозначились резче, но все её черты (лоб, подбородок, переносица) были столь безукоризненно пропорциональны, что в результате её внешность изменилась к лучшему разительно, прямо-таки неизъяснимо.
К тому же, по мере того как угасало лето и она реже бывала на воздухе, у неё почти не стало веснушек. Она отпустила волосы и теперь закладывала их в узел на затылке, открывая маленькие уши, прелестные по форме, и как раз на должном месте – далеко сзади и довольно высоко; сам Маленький Билли не мог бы поместить их более удачно. Кроме того, рот её, немного большой, принял более чёткие и мягкие очертания, а крупные ровные английские зубы блистали такой белизной, что даже французы мирились с ними. Глаза её излучали новый, мягкий свет, которого в них никто никогда дотоле не видел. Они сияли, как звёзды, как две серые звезды, или, вернее, планеты, только что оторвавшиеся от какого-то солнца, ибо постоянный, нежный свет, который они излучали, был как бы отражением чьих-то других сияющих глаз.
Излюбленный тип красоты меняется с каждым новым поколением. То были дни аристократических, надменных красавиц из альбома Букнера: высокий лоб, овальное лицо, маленький нос с горбинкой, крошечный ротик сердечком, мягкий подбородок с ямочкой посредине, покатые плечи и длинные локоны – разные леди Арабеллы, Клементины, Мюзидоры, Медоры!.. Тип, который, возможно, снова возродится в один прекрасный день.
Да будет автор сей книги к тому времени уже в могиле.
Тип красоты, которую олицетворяла собою Трильби, имел бы теперь несравненно больший успех, чем в пятидесятые годы. Её фотографии украшали бы зеркальные витрины. Сэр Эдуард Берн Джонс – прошу прощения за свою дерзость! – возможно, признал бы в ней свой идеал, несмотря на её бьющую через край жизнерадостность и неукротимое жизнелюбие. Россети, может быть, сделал бы из неё новый образец красоты, а сэр Джон Милле – старый образец из тех, что всегда новы и никогда не надоедают и не пресыщают, как, например, «Клития» – извечно прекрасная, как сама любовь!
Тип красоты Трильби был полной противоположностью тем красоткам, которых Гаварни сделал столь популярными в Латинском квартале в период, о котором здесь идёт речь. Поэтому те, кто безотчётно попадал под власть её обаяния, не всегда понимали, в чём же, собственно, оно заключается. К тому же считалось, что рост её слишком высок для женщины, для повседневной жизни, для её положения в обществе, а главное – для страны, в которой она живёт. Она почти доставала до плеча молодцеватому жандарму, а молодцеватый жандарм был почти такого же роста, как драгун королевской гвардии, который, в свою очередь, был почти таким же высоким, как заурядный английский полисмен. Конечно, она ни в коей мере не была великаншей. Она была приблизительно такого же роста, как мисс Эллен Терри[13], – а с моей точки зрения, это прелестный рост!
Однажды Таффи заметил, обращаясь к Лэрду:
– Чёрт возьми! Будь я проклят, если Трильби не самая красивая из всех женщин, каких я знаю! Она выглядит, как великосветская дама, переодетая в костюм гризетки, а временами почти как жизнерадостная святая. Она восхитительна! Господи боже! Если б она обнимала меня, как вас, я бы не вытерпел! И разразилась бы трагедия – ну, скажем, драка с Маленьким Билли!
– Ох, Таффи, дорогой мой, – отвечал Лэрд, – когда эти точёные руки по-сестрински обвиваются вокруг моей шеи – она обнимает не меня!
– И притом, – подхватил Таффи, – какой же она молодец! Ведь она справедлива, прямодушна и благородна, как мужчина! А когда рассуждаешь с ней о разных разностях – так приятно её слушать! Наверное, оттого, что она ирландка. К тому же она всегда правдива.
– Как если б она была шотландкой! – сказал Лэрд и хотел подмигнуть Билли, но Билли в это время отсутствовал.
Даже Свенгали заметил происшедшую с ней странную метаморфозу.
