Право, несмотря на свой жизненный успех, он не нажил себе ни одного врага.
Разрешите мне присовокупить (дабы никто не усомнился в подлинности его образа), что в настоящее время он высок, дороден и поразительно красив, хотя и лысоват, а вид у него, осанка и манеры столь аристократичны, что вы скорей сочтёте его потомком рыцарей-крестоносцев, чем сыном почтенного бюргера из Лозанны.
Был там ещё Лорример, прилежный ученик, тоже достигший славы: он столп лондонской королевской академии и, вероятно, если проживёт достаточно долго, – её будущий президент, по праву возведённый в ранг старшего лорда «всех пластических искусств» (за исключением двух-трёх, которые тоже имеют некоторое значение).
Да не будет этого ещё многие-многие годы! Лорример первый воскликнул бы так!
Высокий, рыжеволосый, даровитый, трудолюбивый, серьёзный старательный, молодой энтузиаст своего дела, не по летам образованный, он запоем читал нравоучительные книги и не принимал участия в увеселениях Латинского квартала, но проводил вечера дома, на правом берегу изучая Генделя, Микеланджело и Данте. Временами он бывал в «хорошем обществе» – при сюртуке и белом галстуке, с прямым пробором в волосах.
Вопреки этим тёмным пятнам на своей во всём остальном безукоризненной репутации молодого живописца, он был милейшим молодым человеком, преданным, услужливым и отзывчивым другом. Да живёт он и процветает многая лета!
Несмотря на свою восторженность, он умел поклоняться лишь одному богу зараз. Очередным богом был кто-нибудь из старых мастеров: Микеланджело, Фидий, Паоло Веронезе, Тинторетто, Рафаэль, Тициан, но только не современник! Современные художники просто не существовали для него. И он был таким убеждённым богоборцем и так неистово провозглашал превосходство Своего идола, что сделал всех этих бессмертных мастеров крайне непопулярными на площади св. Анатоля. Мы вздрагивали от ужаса при одном упоминании их имени. Он целиком посвящал себя одному из них месяца на два, затем давал нам месяц передышки и переходил к следующему.
В те дни Антони с Лорримером не придавали большого значения таланту друг друга, хотя и были близкими приятелями. Не придавали они значения и гениальности Маленького Билли, чья вершина славы (чистой, неподдельной) оказалась самой высокой из всех, пожалуй высочайшей, какая только возможна для художника!
А особенно приятно теперь, когда Лорример убелён сединами, стал академиком и принадлежит к самому избранному кругу, то, что он искренне восторгается талантом Антони и читает занимательнейшие рассказы Редьярда Киплинга так же охотно, как и «Ад» Данте, и с восхищением слушает мелодичные романсы синьора Тости, которые отнюдь не похожи на симфонии Генделя, – и от души хохочет, слушая комичные куплеты, и любит даже негритянские песни, конечно, только в том случае, когда их исполняют в воспитанном, хорошем обществе, ибо Лорример отнюдь не принадлежит к богеме.
Оба этих знаменитых художника весьма удачно и счастливо женаты, имеют уже, несомненно, внуков и вращаются «в избранном кругу» (Лорример, насколько мне известно, постоянно, а Антони – по временам), в «высшем»! – как говорила парижская богема, подразумевая герцогов, лордов и, вероятно, даже членов королевской семьи. Словом, они поддерживают знакомство со «всеми, кому они по нраву и кто по нраву им»!
Ведь это и является критерием для великосветского общества, не так ли? Во всяком случае, нас уверяют, что так оно было в прошлом, очевидно задолго до того, как автору (человеку скромному, довольно наивному и отнюдь не светскому) донелось поглядеть на «высший свет» собственными глазами.
Не думаю, чтобы при встрече Лорример с Антони бросались друг другу в объятия или, захлёбываясь, говорили о старине. Сомневаюсь, чтобы жёны их стали близкими приятельницами, – никто из наших жён не дружит с жёнами остальных наших друзей, даже жёны Лэрда и Таффи.
О прежние Оресты и Пилады!
О безвестные бедняки, юные неразлучники, восемнадцати, девятнадцати, двадцати и даже двадцати пяти лет! У них общие стремления, кошельки и одежда, они умеют постоять друг за друга, клянутся именем своих друзей, относятся с почтением к их возлюбленным, хранят их тайны, хохочут над их остротами и закладывают друг для друга часы, а затем кутят все сообща; просиживают ночи напролёт у изголовья заболевшего друга и утешают друг друга в горестях и разочарованиях с молчаливым, стойким сочувствием – «Погодите! вот когда вам минет сорок лет…».
Погодите, пока каждый или один из вас достигнет предназначенной ему вершины – пусть и самой скромной!
Погодите, пока каждый или один из вас не женится!
История повторяется, так же как и романы, это избитая истина, ведь нет ничего нового под солнцем.
Но всё это (как говорил Лэрд на языке, который он так любил) не относится к делу.
