Тут с него слетела шляпа и покатилась, подпрыгивая и подскакивая, по узкой улочке, но, к их удивлению, они обнаружили, что как только пытаются оторваться друг от друга, чтобы побежать за нею, им приходится почему-то садиться прямо на землю.
Поэтому Додор и Билли, крепко обнявшись, так и остались сидеть на краю канавки, свесив в неё ноги, пока Зузу на четвереньках ловил шляпу и принёс её обратно в зубах, как охотничья собака. Билли зарыдал от любви и благодарности, назвал его почему-то «кариатидой» и в восторге от собственного остроумия громко захохотал, хотя Зузу так его и не понял. «Ни у кого никогда не было таких чудесных товарищей! Никто никогда не был так счастлив, как я!»
Посидев так некоторое время, в дружбе и согласии, им, наконец, удалось с взаимной помощью встать на ноги, и непонятно каким образом – они и сами не помнят как – они добрались до отеля «Корнель».
Усадив Маленького Билли на ступеньки подъезда, они стали стучать в дверь, но тут увидели, что кто-то идёт по площади Одеон. Боясь, что это, возможно, полицейский, они горячо пожелали Билли спокойной ночи, крепко расцеловали его в обе щеки, как это принято у французов, скользнули за угол и скрылись из виду.
Маленький Билли затянул любимую песенку Зузу:
Незнакомец приблизился. По счастью, это был не полицейский, а Рибо, возвращавшийся с рождественской ёлки и семейной вечеринки у своей родной тётки мадам Кольб (жены эльзасского банкира, проживающей на улице Шоссе д'Антэн).
На следующее утро бедному Билли было очень плохо.
Он провёл ужасную ночь. Его кровать колыхалась, как океанские волны, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он забыл погасить свечу, но, к счастью, Рибо сделал это за него, уложил его в постель и подоткнул под него одеяло, как добрый самаритянин.
И на следующее утро, когда мадам Поль принесла ему чашку горячего лимонада (который называют «собачий зуб», хотя это вовсе не значит, что вас укусила собака), она вежливо, но сухо высказала ему свои взгляды по поводу позора и опасностей, связанных с пьянством, и долго по-матерински журила его.
– Если б не любезность месье Рибо, – строго сказала она ему, – вам пришлось бы просидеть всю ночь на ступеньках и всякий сказал бы: поделом ему! И подумайте, как опасно оставлять пьяного одного в комнате, где висят легковоспламеняющиеся занавески и горит свеча!
– Но Рибо был так добр, что задул мою свечу, – униженно пролепетал Билли.
– А как же! – многозначительно ответила мадам Поль. – У него по крайней мере доброе сердце, у месье Рибо!
Но горше всего было то, что добродушный, неисправимый повеса Рибо заботливо навестил его и посидел у его постели, выражая ему полное сочувствие, и даже достал ему необходимое противоядие у аптекаря (без ведома мадам Поль).
– Чёрт побери! Вы здорово кутнули вчера! Ну и пирушка! Держу пари, там было веселее, чем у моей тётушки Кольб!
Не стоит приводить буквально те выражения, которые он употребил, кроме, пожалуй, слова «босс» (шишка), означающее по-французски безудержно весёлое времяпрепровождение.
За всё своё безгрешное непродолжительное существование Маленький Билли не имел и понятия о таком страшном унижении, о таких безднах падения, позора и угрызений совести, которые сейчас испытывал. Ему не хотелось больше жить. Его томило лишь одно желание: чтобы Трильби, добрая, любимая Трильби пришла, прислонила его бедную голову к своей прекрасной белоснежной английской груди и положила ласковую прохладную руку на его лоб, чтобы он мог заснуть – и умереть во сне!
Он заснул мертвецким сном, уронив голову, за неимением лучшего, на подушку, принадлежавшую хозяйке отеля «Корнель», и на этот раз остался в живых. А когда спустя двое суток он выспался достаточно, чтобы прошли винные пары достопамятного рождественского кутежа, оказалось, в нём произошла непонятная и печальная перемена!
Как если б чьё-то злое дыхание омрачило зеркало его души, и всё, что произошло с ним, потускнело и больше никогда не обрело первоначальной своей ясности.
Как если б свойственное ему умение воскрешать в воображении очарование прошлого, постигая самую его сущность, притупилось.
Как если б счастливый дар, которым он обладал, сам того не зная, – одним усилием воли заново переживать все прежние свои ощущения и настроения в соответствующей ситуации, – этот дар иссяк, улетучился.
К нему никогда уже не вернулась с прежней силой эта драгоценная особенность, спутница счастливого детства и юности, дарованная ему в такой исключительной, полной мере. Ему было суждено утерять и другие особенности своей несметно богатой и сложной натуры, но зато его творческий гений в живописи развился на просторе до предельной степени, ведь иначе мы не увидели бы леса из-за деревьев. (Или наоборот. Что из двух правильнее?)
