Однако он предпочитал бывать среди лучших и образованнейших представителей своего класса, людей, которые по роду своей профессии занимаются умственным трудом, начиная от лорда верховного судьи Англии и ниже. В его глазах они были солью земли, и он старался общаться главным образом с ними.
В конце концов среда, к которой мы принадлежим, кажется нам всегда наиболее симпатичной и близкой, даже если это преступная среда. Нигде в другом обществе нас не принимают столь радушно и приветливо; наибольший успех мы имеем всё-таки в своей среде, если у нас есть хоть какие-либо данные для этого; а память о нас живёт там дольше, чем за её пределами (если, конечно, мы оставляем по себе хоть какую-то память).
Поэтому часы отдыха и развлечений, короткие остановки на жизненном пути, полном трудов, забот и напряжённых усилий, Билли проводил в кругу людей, близких ему по духу и занятиям. Их общество являлось для него как бы оазисом, прохладным и тенистым, где можно было отдохнуть душой и вкусно поесть, хоть это и не были раззолочённые палаты. Дружеские беседы больше отвечали его вкусам, чем великосветская болтовня на спортивные, узко политические или придворные темы, чем разговоры о новой красавице или о ближайшем матче сезона, об обращении герцога в католическую веру или о последнем скандале в аристократическом кругу.
В домах его друзей часто исполняли произведения великих композиторов, творивших во имя искусства, а не ради наживы, и слушатели понимали музыку, внимали ей в религиозном молчании и были глубоко благодарны за дарованную им радость.
Таких домов было немало в Лондоне – и, слава богу, они есть и теперь. Двери их были широко открыты для Маленького Билли. Он то купался в волнах сладчайших звуков или в потоке живой, интересной беседы, то погружался в океаны нежного женского поклонения, которое было ему иногда приятно, как тёплая ванна. На краткий миг он забывал о бесчувственности своего сердца, о гнетущем хроническом недуге, который не поддавался ни объяснению, ни излечению врачей и с которым он постепенно свыкся, как свыкаются с глухотой, слепотой или с расстройством координации движений. Ведь это длилось почти пять лет! Но иногда, во сне, в часы благодетельного забвения, к нему возвращалась утраченная сердцем способность любить мать, сестру, друга. Так порой снится ночью слепцу, что он прозрел! От счастья Маленький Билли просыпался, возвращаясь к печальной действительности. Но мало-помалу он перестал обманываться даже во сне, ибо понял, что бесценный дар ему лишь снится! Изо всех сил он старался подольше не просыпаться в такие ночи – благословенные, памятные…
Но нигде Маленький Билли не чувствовал себя так хорошо, как в доме видных хирургов или врачей, которых очень интересовала его странная болезнь. Когда Маленькие Билли нашего мира болеют, великие хирурги и врачи (так же как великие музыканты и певцы) просто из сочувствия и любви к ним прилагают для облегчения их страданий гораздо больше усилий, чем делают это для коронованных властителей земли, которые платят им тысячи гиней за это и осыпают их почестями.
Из всех известных в Лондоне домов самым приятным был дом знаменитого скульптора Корнелиса, где Билли всегда был желанным гостем. В первый же день по прибытии его друзей Таффи и Лэрда в Лондон он повёл их на музыкальный вечер к Корнелису.
Перед этим они пообедали втроём в уютном франко-итальянском ресторанчике около Лестер-сквера, где их накормили настоящим буйабессом (вообразите себе восторг Лэрда!), а кроме того, подали спагетти и жареного цыплёнка, что несравненно вкуснее, чем жареная дичь! Да ещё и салат, причём Таффи разрешили приготовить его собственноручно. Покончив с едой, они тут же, не вставая с места, закурили, как в старые, добрые времена в Париже.
Обед показался очень приятным Таффи и Лэрду – ведь с ними снова их Маленький Билли. Он почти не изменился, всё такой же приветливый, живой и сердечный, без тени чванства, как и был. А сколько интересного о совершенно незнакомых для них вещах рассказал он им! В свою очередь, им тоже было о чём порассказать, однако о Париже они упомянули вскользь, боясь разбудить бог знает какие дремавшие в нём чувства!
Но минутами в разгаре дружеской беседы с близкими друзьями Билли чувствовал себя снова во власти своего душевного недуга, который вонзался в его мозг как отравленная стрела. Он ловил себя на мысли, что Таффи раздобрел, стал суетлив и придаёт слишком важное значение всякой ерунде, а Лэрд! Какой никчёмный, недалёкий и тщеславный тупица! Как прожорливы оба, как багровеет их шея во время еды, как лоснятся лица! И как ему было бы безразлично, если бы их внезапно хватил удар и они свалились бездыханными под стол! Понимая, что подобные мысли лишь результат его болезни, остановить развитие которой он был не в силах, и ужасаясь своему лицемерию, он заставил себя быть подчёркнуто внимательным, любезным и ласковым с Таффи и Лэрдом и выглядел оживлённым и весёлым.
