И Себастьян Бах (особенно любимый всеми по-настоящему большими музыкантами, а также, увы! многими чопорными невеждами, ничего не смыслящими в музыке, не знающими ни единой ноты, ни одного мотива) был совершенно забыт! Но кто же, кто выражал самый большой восторг по поводу пения Глориоли? Двое настоящих музыкантов, исполнявших в этот вечер Баха! Ибо они по крайней мере сохраняли широту взглядов всегда и при всех обстоятельствах и любили всё прекрасное искренне и до глубины души, в чём бы оно ни находило своё выражение.
Глориоли пел простенькую песенку, живую и грациозную, почти достойную слов, написанных бессмертным Мюссе. Я так люблю эти строфы, что не могу удержаться от искушения процитировать их, это доставляет мне такое удовольствие, будто я сам их сочинил:
Когда выступал Глориоли, вам казалось, что в сравнении с ним все певцы в мире достойны лишь жалости.
В тот вечер больше никто не пел. Глориоли устал, а петь после него ни у кого не хватило наивности или смелости.
Возможно, кое-кто из моих читателей помнит эту певчую птицу Глориоли, промелькнувшую как метеор. Не будучи профессиональным певцом, он иногда снисходительно соглашался выступить за сотни гиней в залах великих мира сего, но он пел во много раз лучше, просто из одной любви к искусству в студиях своих друзей.
Глориоли – самый высокий, красивый и представительный из всех евреев, один из сефардимов[21] (вернее, один из серафимов) – приехал из Испании, где был младшим компаньоном крупной фирмы Моралес, Пералес, Гонзалес и Глориоли. Они были виноторговцами из Малаги, и он путешествовал как представитель своей фирмы, вина которой были превосходны и имели большой сбыт в Англии. Но за месяц, который он провёл в Лондоне, голос его принёс ему гораздо больше золотых, чем его товар, так как испанские вина имели себе равных – да не прозвучит это клеветой на них! – но подобного голоса не было ни у одного мужчины во всём мире, как не было и певца законченнее, чем Глориоли.
Так или иначе, на Билли пение его подействовало сильнее любого вина; перед этим в течение многих дней он бредил одним Глориоли и теперь так щедро выражал своё восхищение и благодарность, что тот почувствовал к Маленькому Билли искреннюю, симпатию (особенно когда узнал, что его юный и пылкий почитатель один из известнейших художников Англии). В знак своей приязни к Билли он доверительно поведал ему за ужином в этот вечер, что каждое столетие имеет своих двух соловьёв – только двух! – мужчину и женщину, певца и певицу. И вот в наш девятнадцатый век, он, Глориоли, и есть тот самый соловей!
– Я охотно этому, верю! А женщина, певица, так сказать «соловьиха», кто она? – спросил Маленький Билли.
– Ах, друг мой… прежде это была Альбони, до тех пор, пока года два назад не появилась маленькая Аделина Патти, а теперь это Ла Свенгали.
– Ла Свенгали?
– Да, дружок! Вы когда-нибудь её услышите и тогда посмотрите, что это за певица!
– Неужели вы хотите сказать, что у неё голос лучше, чем у мадам Альбони?
– Дружок мой, яблоко кажется прекрасным плодом, пока вы не попробовали персик! А голос Ла Свенгали – это персик по сравнению с яблоком, то есть с голосом Альбони, клянусь вам честью! Но, ба! голос это ещё не всё, а вот то, что она им делает, – уму непостижимо! Она потрясает своим пением! Сводит с ума! Исторгает потоки жгучих слёз! А это, мой мальчик… Послушайте! Так трогать сердце мне не дано, я играю на других струнах! Я возбуждаю безумную любовь – и только! А Ла Свенгали!.. Растрогав вас до глубины души, она вдруг заставляет вас смеяться – и каким чудесным смехом! Подумайте: заставить смеяться, когда глаза ещё полны слёз! Нет, это выше моего понимания! Друг мой, знаете, услыхав её, я поклялся, что не стану больше петь, таким ничтожным я себе показался в сравнении с нею! И я держал слово по крайней мере с месяц. А вы понимаете – я ведь цену себе знаю!
– Держу пари, вы говорите о Ла Свенгали, – сказал сеньор Спарима.
– Да, чёрт возьми, вы слышали её?
