– Конечно, в Вене, прошлой зимой, – подхватил величайший в мире учитель пения. – Я совершенно потерял голову! До встречи с ученицей этого проходимца Свенгали я не сомневался, увы! что умею учить, как надо петь. Говорят, он женился на ней!
– Этого «проходимца Свенгали»? – вскричал Маленький Билли. – Да это, должно быть, тот самый Свенгали, которого я знал в Париже, известный пианист! Мой приятель!
– Он самый! Большой пройдоха (с вашего разрешения), настоящее имя его Адлер; мать его была польской певицей, он учился в Лейпцигской консерватории. Он, конечно, большущий артист и великий учитель, если смог научить так петь! И какую женщину! Прекрасную как ангел – но непроходимо глупую! Я пытался завязать с ней разговор, но она могла сказать мне в ответ по-немецки всего лишь: «Конечно» или: «Да неужели?». И ни слова ни на каком другом языке: английском, французском, итальянском, хотя она поёт на них! И как поёт! Божественно! Она воскресила настоящее бельканто, которого никто не слышал уже сотню лет…
– Что же у неё за голос? – спросил Билли.
– Самый необыкновенный, которым когда-либо обладала обыкновенная смертная, диапазон три октавы – четыре! И такого тембра, что при первых же его звуках даже люди, абсолютно лишённые слуха, не отличающие одной ноты от другой, плачут от восторга наряду со всеми остальными слушателями. Всё, что передавал Паганини своей скрипкой, – она передаёт голосом, только лучше! И каким голосом! Настоящий эликсир жизни!
– Я готоф поспорить, што ви гофорите о Ла Сфенкали, – сказал подошедший Крейцер, знаменитый композитор. – Какое чуто, а? Я слышал её в Петербурга в Винтёр Паласэ. Все женщины сошли с ума, снимали свои шемчуга и брильянти и дарили ей; патали на колени, кланялись и целофали ей руки. Она не происнесла ни слофа, таже не улыбнулась. Мушини сабились по углам. Смотрели на эту картину, стараясь скрить слёзы – таже я, Иоханн Крейцер! Таже сам император!
– Вы шутите, – сказал Билли.
– Друк мой, я никогта не шучу, когта гофорю о пении. Вы сами её когта-нибудь услышите и согласитесь со мной, что есть дфа класса пефцов. В одном классэ Сфенкали, в тругом все остальные.
– Она исполняет только классическую музыку?
– Не знаю… Фсякая музыка хороша, когта её поёт Ла Сфенкали. Я забиваю песню: я могу думать только о пефце. Фсякий хороший пефец может спеть красифую песню и, конешно, достафить удофольствие! Но я предпочитаю Ла Сфенкали, поющую гамму, пефцу, исполняющему самую прекрасную песню на сфете – также, если я сам её написал! Так пели, фероятно, феликие итальянские пефцы прошлого столетия. Их искусство было утеряно, она фозродила его! Наферное, она научилась петь прежде, чем гофорить, иначе у неё не хватило бы фремени изучить фее, что она знает, – феть ей нет ещё тридцати! Сейчас она поёт, слафа богу, в Париже – в Гранд-опера! И после Рошдества приедет сюда, штоби петь в Трури-Лэйн. Шульен платит ей десять тысяч фунтов за концерт.
– Вот как! Да это, вероятно, та певица, которую я слышал в Варшаве года три тому назад, – сказал молодой лорд Уитлоу. – Её открыл граф Силложек. Однажды он услышал, как она поёт на улице. Ей всегда аккомпанировал на гитаре высокий чернобородый бродяга, с ними ходил ещё маленький цыган, скрипач. Красивая женщина! Длинные волосы ниспадают ей до колен, но глупа как пробка. Она пела у графа Силложека, и все просто обезумели, снимали с себя часы, брильянтовые запонки, золотые булавки и дарили ей. Бог мой! Ничего подобного я никогда не видал и не слыхал! Я очень мало смыслю в музыке и не мог бы отличить «Пиф-паф, веселей!» от «Боже, храни короля!», если б люди не вставали и не снимали шапок при звуках гимна, но и я совсем голову потерял! Ещё бы! Я ей тут же подарил серебряный флакон с нюхательной солью, который купил для жены, – чёрт бы меня побрал, – а я ведь, знаете, тогда только что женился! Это, наверное, всё оттого, что в голосе у неё какое-то особое звучанье!
Наслушавшись этих разговоров, Маленький Билли пришёл к выводу, что жизнь всё-таки чего-нибудь да стоит, если в запасе у неё есть такой приятный сюрприз: он побывает когда-нибудь на концерте Ла Свенгали! Во всяком случае, до тех пор стреляться он не станет!
Вечер подходил к концу. Герцогини, графини и другие высокопоставленные леди (а также леди рангом ниже) разъехались по домам в каретах и экипажах. Хозяйка дома с дочерьми удалилась в свои покои. Засидевшиеся гости-мужчины снова сели за ужин; они курили и болтали, слушали комические куплеты или декламацию известных актёров. Родовитые герцоги чокались с безродными комедиантами; всемирно известные художники и скульпторы любезничали с финансовыми магнатами и миллионерами из разночинцев. Судьи, министры, выдающиеся врачи, воины и философы увидели, как заря воскресного дня взошла над Камден-хиллом и первые лучи солнца прокрались в зал через многочисленные окна «Мичлен-Лоджа»; они услышали чириканье просыпающихся птиц, и свежесть утра пахнула на них своим ароматным дыханьем.
