Припев «Миронтон, миронтэн» звучал как квинтэссенция воинственной решимости, задорной уверенности в своих силах. Услыхав его, любой солдат готов был бы лихо пойти на приступ!
Слушатели всё ещё улыбались, хотя в припеве зазвучало безотчётное сомнение, неясный страх – смутное предчувствие!
И тут, особенно в припеве, послышалась тревога, такая ощутимая, естественная, человечная, что она объяла всех, сердца забились сильнее, дыхание стеснилось.
О, как все мысленно устремились за ней! Анна, сестра моя Анна![28] Видишь ли ты, что вдали?
Ощущение приближающейся беды гнетёт душу, оно болезненно, оно почти невыносимо!
И тут Билли снова рыдает навзрыд, как и все остальные. Припев стал жалобным воплем нестерпимого ожидания. Бедная, безутешная герцогиня! Бедная Сара Дженнингс![29] Так ли вас известили об этом?
Оркестр аккомпанировал всё время очень сдержанно, играя лишь необходимые обычные аккорды.
Внезапно, без всякой предварительной модуляции, тон понизился на целую терцию, выявляя всю глубину могучего контральто Трильби; оно зазвучало так торжественно и сурово, что слёзы высохли, но дрожь проняла всех. Струнные инструменты играют под сурдину. Постепенно замедляя темп, аккомпанемент становится всё богаче, насыщеннее, шире – теперь это уже похоронный марш.
Оркестр гремит всё громче и громче. Раздаётся «Миронтон, миронтэн» – как погребальный звон!
Раскаты могучего колокола слились с оркестром, и очень медленно и так проникновенно, что весть эта навеки запечатлеется в памяти тех, кто услыхал её от Ла Свенгали:
Всё стихло. Конец.
Величавая эпическая поэма, скорбная трагедия, над которой пять или шесть тысяч обычно весёлых французов горько плачут, всхлипывая и утирая глаза, – всего только незатейливая старая народная французская песня, детски наивная, вроде английской песенки про «малютку Бо-Пип», на самый простой мотив.
После минутной гробовой тишины, какая бывает на похоронах, когда первая горсть земли падает в могилу, публика снова безумствует, и Ла Свенгали, которая никогда не поёт на бис, кланяется направо и налево, стоя среди моря цветов, затопивших сцену.
Наступает главный и заключительный номер программы. Оркестр в быстром темпе играет четыре вступительных такта «Impromptu» Шопена (ля минор), и вдруг с головокружительной внезапностью Ла Свенгали начинает свою партию и поёт мелодию «Impromptu» – без слов. Словно лёгкая нимфа, уносящаяся в вихре радостной игры, она вокализирует эту фантастическую пьесу, как не сыграть её ни одному пианисту и ни одному роялю не издать звуков, столь бесподобных!
Каждая отдельная фраза драгоценна, как брильянты чистейшей воды, нанизанные на золотую нить. Чем выше и звонче она поёт, тем упоительнее, и ни одной певице не спеть выше и звонче!
Волны мягкого, нежного смеха, самая суть юности, невинной, великодушной, пылко откликающейся на всё, что есть в природе естественного, простого, радостного: свежесть утра, журчанье ручья, рокот ветряной мельницы, шелест ветра в дубравах, песня жаворонка в поднебесье; прохлада и солнце, благоухание цветов на рассвете и аромат летних лесов и полей; вешние игры птиц, пчёл, бабочек и разных зверушек; все краски, и звуки, и запахи, которые принадлежат счастливому детству, счастливому первобытному состоянию в благословенных, тёплых странах, знакомые нам или доступные пониманию большинства из нас, – всё это есть в голосе Трильби, когда она, заливаясь плавными, певучими, искромётными трелями, чаруя россыпью хрустальных ноток, поёт свою дивную песню без слов!
И слушатели чувствуют и вспоминают вместе с нею. Никакие слова, никакие изображения не передали бы всего этого так неотразимо, так вдохновенно. И слёзы, льющиеся из глаз растроганных до глубины души французов, – это слёзы чистого сердечного умиления при воспоминании о самом заветном! (На самом деле Шопен, может быть, думал совсем о другом – об оранжерее, например, с орхидеями и лилиями, с туберозами и гиацинтами, ну, да ведь всё это не относится к делу, как сказал бы Лэрд по-французски.)
