— При культе личности могли бы сразу расстрелять, ну а сейчас потребуются доказательства. Это такая тягомотина! Лучше признайся в ограблении табачного киоска, у меня тут есть несколько похожих эпизодов.
— А как же с документами? Меня самого на днях ограбили. И деньги, и документы отобрали.
— Что ж, такое бывает. Как зовут?
— Дынин, Терентий Павлович.
— Откуда родом?
Сказал первое, что в голову пришло:
— Из Саскылаха.
— Это где ж такое?
— Да в Якутии.
— Надо же, куда занесло! Ну ладно, мы пошлём запрос, а пока посидишь в Бутырке.
Когда ввели в камеру, понял, что до ночи не дожить. Там такие жуткие мордовороты собрались! Тут же напряг свои мозги, причём выразил желание сразу отправиться из Бутырок куда-нибудь подальше — в Бирюлёво или хотя бы в Нагатинский затон. И что-то в этом роде получилось! Ну а как иначе, если судьба хотя бы иногда благоволит?
Увы, механизм телепортации крайне ненадёжен — может занести в любой уголок Земли и в какой угодно год. Вот и теперь Терентий Павлович оказался в комнате среди людей, которых прежде не встречал, да и одеты очень странно — на одних длиннополые сюртуки, на других толстовки. А разговор крайне интересный — готовится покушение на Александра Третьего. Терентий Павлович в ужасе: «Этого нельзя допустить! Положим, памятника мне не жалко, пусть взрывают, но тут живой человек, богопомазанник, отличный семьянин и прочее, и прочее». Стал думать, как Алекса предупредить, и тут помогли сами заговорщики — поручили следить за передвижением царя по Петербургу, чтобы найти удобное место для теракта.
Вот так Терентий Павлович оказался на улице, когда государева карета мимо проезжала в сопровождении отряда драгун. Ну и дождался — царь выглянул из кареты и кричит:
— Терентий! Ты ли это?
И вот они уже в Зимнем, за обеденным столом, уставленным разнообразными яствами. Всё, как положено — обер-форшнейдер режет фазана, запечённого под винным соусом, затем раскладывает кусочки по тарелкам, мундшенк разливает по бокалам испанское вино, по вкусу похожее на любимую «риоху». Понятно, что царю прислуживает обер-шенк, но и Терентию Павловичу со стороны прислуги малая толика внимания досталась.
Потом перешли в государев кабинет — там-то и сдал Терентий Павлович заговорщиков. А чего их жалеть? Террор — это не наш метод!
Алекс так расчувствовался, что готов был полцарства подарить. Но потом одумался:
— Лучше я тебя в звание обер-гофмаршала произведу, будешь моим хозяйством управлять.
Терентий Павлович не в восторге от такого предложения:
— Ну какой из меня управляющий? Я по складу ума и по образованию учёный.
Тут царь хлопнул себя ладонью по лбу:
— Как же я сразу-то не сообразил?! Вот что, я тебя академиком назначу, а вдобавок орден Святого апостола Андрея Первозванного вручу.
«Ну вот, понемногу жизнь налаживается. Но почему для этого пришлось перебираться в девятнадцатый век, да ещё оказывать неоценимую услугу государю?»
А царь никак не успокоится, словно бы ждёт выстрела из-за каждого угла:
— Ну вот ты скажи, зачем они меня убить хотят? Я же к людям всей душой, не то, что мой отец. «Вешатель», так его прозвали.
— Он вроде бы либеральные реформы проводил.
— Одно другому не мешает.
«Странная логика у Алекса. Однако у правителя огромной империи свои резоны. Сочетание кнута и пряника — такая метода проверена в веках, и ничего лучше люди так и не придумали. А либеральные реформы, что ж, это модно, но скоро устаёшь от засилья ничем не ограниченной свободы и даже более того — словно прокисшее вино, она вызывает жуткую изжогу».
Через несколько дней роскошной, сытой жизни при дворе Терентий Павлович затосковал:
— Хорошо у тебя, Алекс, но пора возвращаться в двадцать первый век.
— Может быть, останешься?
— Да нет, домой хочу.
— Так ведь там опять запихнут в психушку.
— Не посмеют, если такой орден на груди.
— И то верно. Тогда грамоту собственноручно напишу — когда пожалован и за какие заслуги.
Грамоту царь написал, скрепил своей печатью, а потом снова за своё:
— По-моему, не стоит тебе рисковать. Того и гляди, занесёт ещё лет на семьдесят назад, не дай бог, станешь декабристом и кончишь жизнь в сибирских рудниках под Нерчинском.
— Это вряд ли. Я понял, в чём тут дело. Если уж очень разозлён на власть, тогда тянет в прошлое, будто бы там всё было лучше, никаких тебе проблем. А что, если объяснюсь в любви и к коллегии Минобрнауки, и к Президиуму Академии наук? Вроде бы должен вернуться на круги своя, туда, где всё и началось.
— Ну что ж, попробуй! Не получится, тогда опять ко мне. Я с радостью приму.
Прежде, чем предпринять попытку возвращения в прежний мир, Терентий Павлович решил заново проанализировать то, что с ним случилось за последние дни:
