Полковник поднял на Генри глаза, несколько минут замешательства со стороны Юрсковского были непонятны Генри.
— Я совершенно обескуражен вашим заявлением. Что вас толкнуло на такие тревожные мысли о смерти?
Полковник потянулся к трубке, что говорило о душевном смятении. Он курил в исключительных случаях, по-видимому, этот был именно таким.
— Видите ли, господин полковник, нам не дано заглянуть за завесу будущего, может произойти всё, что угодно, поэтому я хочу предопределить условности всякого рода, непопирая честного имени вашей дочери. Мораль нашего общества консервативна и с предубеждением относится к искренним чувствам, неподкреплённым определёнными условностями. Мы составим документ таким образом, чтобы никто не смел усомниться в добропорядочности моей любимой Виолы. Моё решение твёрдое и безповоротное. Надеюсь, возражать вы не будете, — Генри смотрел в глаза полковника, пытаясь прочесть его мысли.
Полковник долго молчал, потом тихо сказал:
— Ну, что ж, если вы так решили, ваше право. Не скрою, я удивлён и безмерно рад тому, что моей дочери встретился такой порядочный и честный человек. Через два часа я подготовлю всё необходимое.
Полковник подошёл и обнял Генри, пряча глаза, в которых мелькнули слёзы радости и одновременно скрытой печали, исходящей от сердца, в котором родилось какое-то странное, тревожное предчувствие.
Генри вышел из кабинета, а полковник ещё долго стоял и смотрел на дверь. «Что толкнуло его на такой шаг? В том, что они любят друг друга, я не сомневаюсь, но мне кажется, его решение продиктовано какими-то собственными соображениями. Какое-то смутное предчувствие надвигающейся беды не даёт мне покоя, чем оно вызвано совершеннейшая загадка. Кому как не им, молодым, здоровым, крепким, радоваться долгой жизни, рожать детей, учить их добру, вере в силу господню? О господи, господи, помоги им» думал Юрсковский. К вечеру документы были составлены и письма отправились с курьером на родину. Прошло несколько дней. Однажды утром, сменившись с дежурства, Генри собрался прилечь и выспаться. Едва его голова коснулась подушки, он почувствовал необычайное волнение. Ища причины, он перебрал все события последних дней и не нашёл ничего, требующего повышенного внимания. Почему-то, в памяти всплыло лицо Шалтира и, не мешкая ни секунды, Генри быстро собрался и вышел из консульства в город.
Подойдя к дому Шалтира, он остановился, обдумывая причину своего визита. Двери распахнулись сами собой, словно приглашали войти. Генри улыбнулся, с уважением, как к человеку, поклонился им и переступил порог.
— Входите, мой друг, я чувствовал, что вы придёте. Присаживайтесь, через минуту я присоеденюсь к вам, — послышался голос хозяина дома.
Генри присел к столу. Открылась маленькая дверка в стене, Шалтир вышел на середину комнаты. Сложив руки на груди, он поклонился Генри и расположился на подушках.
— Рад вас видеть, Радужный Адепт. Ваш сегодняшний визит ничуть не удивляет меня, ибо сегодня мы с вами станем свидетелями человеческой драмы, в которой необходимо наше участие. Через несколько минут он придёт.
— Кто, он? О ком вы говорите?
— Сейчас вы сами всё увидите. Я слышу его шаги, — Шалтир сел ровно и не мигающим взором стал смотреть на входную дверь.
Генри последовал его примеру. Прошло небольше пяти минут и в дверь робко постучали.
— Входите, Кемаль, я вас жду, — последовал ответ хозяина.
Створка двери открылась и в зал вошёл юноша-индиец. Генри опешил. Тягучее, гнетущее фиолетовое свечение окружало его с ног до головы. Большие, чуть навыкате, свойственном этой нации, карие глаза юноши были полны слёз. Скорбные складки в уголках губ говорили о долгой, изнуряющей, тягостной печали, тяжёлым грузом лежащей на его сердце. Он сложил руки на груди и поклонился.
— Господин Шалтир, я удивлён, что вы знаете моё имя, ведь мы никогда не встречались и о своём визите к вам, я никому не говорил. Несколько дней назад, будто что-то подтолкнуло меня и ноги сами привели к порогу вашего дома. Слух о вас дошёл и до моего города, я проделал свой путь пешком, стараясь понять, что произошло со мной и моими близкими. Какой злой рок вмешался в нашу жизнь и разрушил её, что за чудовищная нелепость, чей это коварный замысел? — юноша, видимо, не в силах больше сдерживаться, медленно опустился на колени и разрыдался. — Человечество страдает от рук и деяний друг друга, а не от замысла и кары Всевышнего, — сказал Шалтир и замолчал, давая парню выплакать давно давившие и скрываемые от других слёзы.
Генри во все глаза смотрел на переливающееся всеми своими оттенками фиолетовое свечение, окружавшее юношу. «О боже, что за трагедия случилась с ним, с его семьёй?» думал он, но не опережал собития, не задавал вопросов. Сколько прошло времени, неизвестно, но вот Кемаль успокоился и поднял глаза на Шалтира.
— Я готов рассказать вам своё горе, простите за рыдания, не достойные мужчины, — тихо сказал Кемаль.