— Отнюдь, молодой человек, мужские слёзы не признак слабости, а показатель великого горя и отчаяния, которое дано пережить только мужчине. Я не тороплю вас, но чувствую, у нас мало времени. Это мой добрый друг, — Шалтир указал на Генри, — вы можете говорить при нём, не стесняясь и ничего не утаивая.
— Да-да, конечно, слыша о вашем великом умении выслушать и помочь, я долго отгонял от себя желание прийти к вам, ибо свою дальнейшую участь я уже определил. Я не имею права жить после всего, что произошло и должен понести наказание за свои деяния. По моей вине погибли мои близкие, которых я безумно любил. Моё безумство и привело к столь страшному финалу. Теперь я один и не вижу смысла продолжать жить, — голос юноши звучал то тише, то громче, выдавая его душевное сметение.
— Ваша уверенность в правильности задуманного ошибочна, я знаю это, хотя и не имею представления о причинах вашего духовного состояния. Но глупое решение, принятое от отчаяния делу не поможет, а только навредит. «Нежелание жить дальше это не прявление уважения к покойным, а предательство к искре божьей, именуемой жизнью». Давайте договоримся, сейчас вы перестанете говорить нам о своём решении уйти из жизни, а поведаете во всех деталях о своём горе. Договорились? — в голосе Шалтира появились стальные нотки.
Кемаль вздрогнул от этого тона, поднял глаза на Шалтира. Ударившись о твёрдый взгляд его жгуче-чёрных глаз, Кемаль сглотнул слюну и, помолчав немного, начал рассказ.
— Моя семья из очень богатого и знатного рода. Мой отец был правителем в большой провинции. Долгие годы он справедливо правил и народ любил его за доброту и щедрость. В нашей провинции не было бедных, люди жили в достатке. Нас было трое детей, мой старший брат Джамад, я и младшая сестра Зандира. Мы очень любили друг друга чистой родственной любовью и всегда были вместе. Сам отец воспитывал в нас любовь ко всем людям, какой бы касте они не принадлежали. Мы играли с простыми детьми нашей прислуги, отец даже разрешил им учиться вместе с нами грамоте и другим наукам. Мы с сестрой никогда не кичились своим положением, а вот Джамад был высокомерным. Он не разделял нашего панибратства с простолюдинами, смеялся над нами и часто спорил с отцом, что каждый должен знать своё место. Однажды я был свидетелем их спора. Джамад, ему было лет шестнадцать, сказал, когда, после смерти отца он станет правителем, то никогда не допустит, чтобы простолюдины были так близко подпущены к его дому. «Они должны знать своё место. Разве можно ставить их вровень с собой?» Отец рассердился на него и ответил: «Я не ставлю их на одну ступеньку с собой, но и не имею права обижать. Они честно работают и заслуживают доброго отношения к себе. Ты глуп и недальновиден. Если у них будет хватать средств на безбедную жизнь, то и мы будем жить спокойно. Посмотри, что делается там, где богачи притесняют своих работников: бунты, пожары, даже доходит до убийств. Запомни, перед богом все равны, каждая человеческая жизнь бесценна. Кем ты родился сейчас нестоль важно, важно то, как и с каким багажом дел закончишь ты свой путь. Кто знает, что ждёт его в следующем рождении? Закон кармы — былые поступки влияют на твоё будущее».
Удивительно то, что в Джамаде прекрасно сочетались два, абсолютно разных, поведения. Он был жесток к простым людям, но очень трепетно относился к своей семье, т. е. ко всем нам. Он боготворил мать и, не смотря на непонимание с отцом, очень уважал его. Нам с сестрой он помогал в учёбе, ведь ему самому науки давались без труда. Всегда придумывал для нас новые игры и забавы, стараясь, чтобы мы, как можно реже общались с другими детьми. «Вы из богатого рода и не должны вести себя, как босоногие мальчишки и девчонки низшей касты». Но мы были детьми и неравенство положения было для нас совершенно неважно.