— Ох, и злая ты, Кася, всё бы тебе над людьми подшучивать да насмехаться, — вздыхая, сказала одна из девушек, Марыля, она стояла чуть поодаль от всех и выжимала подол намокшей исподней рубашки, — вот зачем убогого обидела, ведь у него тоже душа есть, и болеть от обиды как у нас способна. А Ганночка? Разве ж она виновата, что любит да нелюбима. Нехорошо. С добром в сердце человек жить должен. Не зря старики говорят: «злой человек половину своего яда сам выпивает».
— Ой, отстань ты, глядите, правильная какая, всех-то тебе жалко. А я знаю, что себя надо любить да жалеть, тогда и счастлив будешь, вот так-то, — рассмеялась Кася.
Смех её, как звон колокольчиков поплыл над рекой.
Зенек бежал по лесу. Сейчас в его душе происходило что-то доселе незнакомое и странное. Перед глазами стояло улыбающееся лицо Каси и её нагое тело. Ни когда раньше не видел он обнажённую женщину. Как же прекрасно она была! Природа брала своё, и вдруг, в голове, в груди, в животе Зенека как вулкан какой-то взорвался. Он остановился от неожиданности, прислушиваясь к незнакомым ощущениям. «Что со мной? Что происходит? Боже-боже, что это?» Он поднял глаза к небу. Высоко, над его головой, шумели верхушки деревьев. Зенеку показалось, что в шелесте листьев он услышал слова: «Это любовь, любовь». «А что же это такое — любовь?». Но уже ответа на этот вопрос он не услышал.
Вернулся Зенек в деревню только поздно ночью. Ночевать пошёл в пустую избу деда Демьяна. Раньше ночевал где придётся: летом на чьём-нибудь сеновале, зимой его пускали в тёплые сени. Тётка Тася померла пять зим назад, младших детей забрала себе её старшая сестра из соседней деревни. А старшие разбрелись кто куда, кто в город, кто женился и свой дом выстроил, кто замуж вышел да к мужу в семью ушёл. В избе осталась только одна из дочерей, восемнадцатилетняя Марылька. Держала невеликое хозяйство, коровку да козу, да надеялась, что выпадет ей счастье, найдётся жених. Привечала Зенека по памяти детства, кормила да стирала его нехитрую одежонку, но не удерживала, когда он уходил бродить по селу. И, в общем-то, ни кому не было до Зенека дела, со своими бы проблемами разобраться. Так и ходил он от дома к дому, не находя приюта. Нет, его не гнали взашей, подкармливали за выполненную работу, но с облегчением вздыхали, когда он уходил. А последнее время его всё чаще тянуло в избу деда Демьяна. Там, лёжа на лавке, он вспоминал детство и деда. Думал о жизни своей. Дед научил его молитвам, и сегодня, молясь на единственную дедову икону, он плакал и просил: «Господи, силы небесные! Помогите мне, расскажите, как жить? Что делать? Почему, за что мне это несчастье? Почему я не такой как все?» Он не заметил, как заснул.
Проснувшись утром, почувствовал, как во всём теле разлилась нега. Душа пела на все лады. Ночью ему снилась Кася. Она обнимала его, говорила, что он самый хороший, самый лучший. И что любит она его и жить с ним будет всю жизнь, и ни на кого не променяет. Он в своём сне был, конечно, красив и пригож, как все молодые парни, которых знал с детства. Проснувшись, он долго не открывал глаза, вспоминая прекрасный сон. Ему так не хотелось, что бы он кончался!
Конечно, он вернулся из сна в реальную действительность, видел, что тело его осталось прежним, искореженным от болезней, какие только есть на белом свете. Но впечатление сна было настолько сильным, что не мог он сейчас быть один. Побежал в деревню, к людям, что бы хоть издалека посмотреть на свою любимую Касю. Подбежав к первому с краю дому, он остановился, отдышался и пошёл по улице. Вчерашнее происшествие на озере, конечно же, не прошло без следа. За Зенеком бежала детвора и, как всегда, подшучивала над ним. А когда он поравнялся с домом Ганны, дети в один голос закричали:
— Тили-тили тесто, жених и невеста. Ганночка, смотри твой жених идёт к тебе свататься. Выходи скорей, не заставляй своего любимого ждать.
Зенек остановился, вжав в плечи голову, стал махать на детей, что бы отстали. Но это их только сильней подзадорило.
— Ганночка, Ганночка, скорей, скорей. Ох, и красивый он у тебя. Нос крючком, уши торчком. Ножки кривеньки, ручки длинненьки. Как обнимет, да прижмёт, сразу сердце запоёт.
Зенек посмотрел во двор Ганны и увидел её, стоящей на крыльце. Натянутая как струна, она смотрела на него глазами, полными слёз и ненависти. Совладав со своими чувствами, спустилась с крыльца и подошла забору.
— Уходи отсюда, лучше бы ты сдох в детстве, — сквозь зубы сказала Ганна, и уже не выдержав, закричала, — Будь ты проклят!
