Генри отвечал ему, что после побега Стаса, Людвиг больше ни как себя не проявлял. Теперь он преподаватель и на хорошем счету, и возможно, Генри ошибся в своём видении.
В очередном письме доктора он прочитал следующее: «Не будьте столь опрометчивы в своих суждениях. Подвергать сомнению достоверность фактов, показанных вам величайшей силой, по меньшей мере, глупо, если не сказать больше, вы огорчаете меня своим неверием. Не гневите Вселенский разум, иначе он отвернётся от вас и лишит своего покровительства. Но, делая сноску на ваш юный возраст и незнание жизни, я буду умолять Высочайшие инстанции, не судить вас строго, быть благосклонными к вашей персоне. Запомните раз и на всегда, зарубите себе на носу, паралелльная сила умна, хитра и изворотлива, у неё миллионы масок на все случаи жизни. Необязательно быть злым самому, достаточно быть неубедительным или наивным. Зло очень легко и непринуждённо может добиться твоего расположения, повиновения и исползования тебя в своих целях. Мелкие умы видят то, что хотят увидеть и им никак не обойтись без посторонней помощи. Чаще всего они просят помощи у злых сущностей. Только в литературных произведениях, написанных романтически настроенными писателями, зло выбирает сильных и сражается с ними, побеждает последний, добро торжествует. На самом же деле очароваться и поддаться искушению, предложенному нечистым, может только слабохарактерный, малодушный, наивный и беспомощный в своих греховно сердечных страданиях человек. Вот так-то, всё не так просто и в реальной жизни выглядет иначе».
Генри, почувствовал в письме доктора раздражение и досаду, незамедлительно написал ему, что всё обдумал и пришёл к выводу, был не прав и обещал впредь, не быть столь беззаботным и легкомысленным. Ему всё чаще стал сниться дом, отец с матерью. Они были то вместе, то порознь. Те сны, в которых они вместе, были всего лишь воспоминаниями детства. Всё было радужно и безоблачно. Но они снились и поодиночке. Вот эти то сны и были пугающими. Несколько раз возвращался тот сон, в котором он видел отца, танцующего с молоденькой девушкой. Выражение их счастливых лиц говорило о многом. Только однажды, сон об отце был странным и таинственным, после которого Генри проснулся в тревоге. Отец, помолодевший, почти мальчик, бежал по цветущему лугу за воздушным змеем. Потом змей превратился в белоснежную птицу и взмыл высоко в небо. Отец остановился, проводил птицу взглядом, на его лице появилась печаль. Он медленно побрёл по лугу, но тут птица появилась снова. Она, словно дразня отца своей доступностью, летала так низко, что до неё можно было дотянуться и поймать голыми руками. Отец побежал за ней вдогонку. В азарте, он не заметил, как птица долетела до края луга, который резко заканчивался обрывом, нависавшим над глубоким ущельем. Отец снова был такого же возраста, как в жизни. Птица села на лежащий камень, дождалась отца, и только он протянул к ней руки, она исчезла, словно испарилась в воздухе. Отец, как-то мгновенно постаревший, бессильно опустил руки и остался стоять на месте. Но тут Генри увидел, как нависающий над пропастью край обрыва, стал разрушаться. Под каменной плоскостью, на которой стоял отец, потекли вниз тонкие струйки песка. Генри увидел себя, с открытым в немом крике, ртом. Слов он не слышал, но по движению своих губ, догадался, что зовёт отца. Тот повернулся на зов, посмотрел на Генри, но не пошёл к нему, а так и остался стоять на месте. Тогда Генри бросился к нему, но было уже поздно. Песок обрушился, ставшая тонкой каменная плоскость отломилась, и отец полетел вниз, в бездонную пропасть.
Сон о матери был таким же тягостным и предвещающим. Бушующее море, со множеством каменистых порогов, билось о высокую скалу, на которой виднелась одинокая, хрупкая, женская фигурка. Генри узнал в ней мать. Ветер развевал её волосы и платье. Но себя в этом сне Генри, как не старался, уже не видел.
Написав доктору об этих трагических снах, он получил такой ответ: «Мой юный друг,
