Найти такую семью удалось только в городке возле леса с крайне дурной репутацией. В этом деле помог нынешний помощник, потому что его предок в детстве дружил с одной очень заботливой девочкой, но был вынужден сменить место жительства. К сожалению, толку от этой находки было мало. В той семье наследовались белые волосы, яркие глаза и очень добрая натура, но о настолько далёких своих корнях они ничего не знали. Впрочем, их аура напоминала ту, что была у пера птицы. Это натолкнуло на мысль, что те люди не были отмечены птицей. Они произошли от неё.
Между тем, в последние годы всё чаще приходили письма от семьи с призывами образумиться, вернуться, перестать рисковать жизнью из-за тяги к запретному, ведь они же верили (три раза «ха» этой вере, Лауге знал, что это были только попытки задобрить и сохранить чистоту репутации), знали, что он просто слишком увлечён историей, однако церковь может понять всё неправильно, причислить к еретикам и избавиться. На самом деле между строк всё чаще читалось предупреждение, что если Лауге не вернётся, то отец лично позаботится о том, чтобы он не пережил грядущую охоту. А Лауге просто не мог вернуться, не мог оставить поиски, не мог принять сторону семьи, не мог бросить магов, которым помогал скрываться от церкви.
— Я как раз недавно вернулся из того городка, а сегодня получил очередное письмо, от которого не жду ничего хорошего, — вздохнул Лауге. — Чувствую, в ближайшее время я всё равно буду вынужден прервать поиски, потому как если начнётся очередная охота, получить доступ к «запрещённым источникам», — он с усмешкой изобразил кавычки, ведь считал невероятно глупым запрещать неудобную правду, — станет ещё труднее. На самом деле, если говорить про изначальную цель, про то, с чего началось моё углублённое изучение истории, то я ведь уже достиг цели. Я понял, что у моей семьи есть причина ненавидеть магов: мы потеряли слишком много своих людей, когда отражали нападение сумасшедших древних магов. Даже глава семьи потерял тогда сестру… Такое не могло не оставить отпечатка, — признал Лауге, — но нет смысла проносить эту ненависть сквозь века, нет смысла переносить её на обычных, давно ослабевших магов. Они совсем не так опасны, как те древние. Семья просто спелась с церковью, а церковь слепо верит в собственноручно созданные иллюзии.
— И всё же теперь у вас есть новая цель. Чего вы хотите? У вас ведь есть какое-то конкретное желание, потому что пролить свет на всю историю невозможно. Не за одну человеческую жизнь. И вы это тоже понимаете.
— Да, — кивок, — я знаю, что всей правды о мире никогда не найду, что не могу вечность заниматься поисками и придётся однажды сменить деятельность… Давно уже следовало это сделать, но я не найду покоя, если сделаю это сейчас. Я бы хотел узнать правду о птице. Увидеть своими глазами то, что стало точкой невозврата, того, чьё появление загубило многих. Но ведь это невозможно. Птицы давно уже нет, слишком много информации уничтожено, те, кто всё видели, мертвы, да и были необъективны.
— Мне бы хотелось сказать, что в жизни всякие чудеса бывают, — покачал головой Хенбетестир. — Однако вы правы, птицы в этом мире давно нет. По крайней мере, в её прежнем виде, иначе откуда у церкви перья. Но всегда есть шанс, что вы ещё найдёте то, что поможет расставить точки над «ё», что будет убедительным доказательством уже имеющихся у вас подозрений.
Лауге на это только криво улыбнулся. Не верил он в такое чудо, не верил в само существование такого доказательства. Если что-то и могло его полностью убедить, то только личная встреча с птицей, кем бы она ни была: воплощением божьей силой, сгустком магии или даже просто волшебной тварью. Не было ни единого шанса, что такая встреча возможна.
Чтобы раньше времени не углубляться в мрачные мысли, Лауге решил расспросить Хенбетестира сначала о духах, а потом о странствиях. Разговор продлился до глубокого вечера, Лауге предложил гостю остаться на ночь, но тот настоял на том, что должен идти дальше и не должен злоупотреблять гостеприимством. С этим осталось только смириться.
После Лауге поднялся к себе и быстро уснул. О письме он вспомнил только через два дня, когда снова надел ту же жилетку. Нервно сжимая конверт, Лауге направлялся в зеркальную комнату, но когда зашёл туда, замер в удивлении. На полу лежал осколок, который светился также, как сфера в груди Хенбетестира. Откуда он мог тут взяться? Сильно не задумываясь о своих действиях, Лауге подошёл к осколку и поднял его. Прохладный, как и полагалось камню, так похожий на что-то обычное, но это продлилось мгновения. Осколок засветился ярче и исчез, в груди кольнуло. Лауге растерянно перевёл взгляд с пустой руки на зеркало — теперь вокруг его собственного отражения был слабый свет, который концентрировался в сердце.
— Что я только что наделал? — пробормотал Лауге.
