Жизнь на последней орбитальной станции Земли — спокойная и монотонная, потому что её контролирует искусственный интеллект. Но в мои сны ворвался опасный незнакомец. Он разбудил запрещённые желания. Его объятия — жаркие, поцелуи — жгучие. Он искушает и хочет найти меня. Он требует назвать место, где я нахожусь. Нельзя! Мы все в опасности. Мы все — заложники искусственного интеллекта. И когда он решит, что я больше не нужна, я сдамся… Но успеют ли меня спасти? *** — Почему она не говорит, где прячется? — Имис плюхнулся в кресло. — Третий месяц мы пытаемся найти её! Космос… Мы можем так и не узнать, где наша пара. — Однажды она уступит. И тогда мы найдём её и присвоим. — мне хочется снова оказаться в подсознании незнакомки, пить её эмоции, ощущать дрожь податливого тела. — А если она не захочет? Она даже не догадывается, что нас двое. — Имис поджал губы. — А кто её спрашивать будет?
Он снова пришёл. Невидимые руки осторожно ползут по моему телу, чуть касаясь мягкими ладонями горячей, чертовски чувствительной кожи. Каждое прикосновение обжигает, заставляет нервно вздрагивать, гонит кровь по венам. Кажется, что я вся в огне. Желание ползёт вслед за руками, захватывает в плен, не отпускает. Он очень искусен. Никто никогда не касался меня так…
Требовательные, умелые пальцы будят самые глубинные чувства, заставляют задыхаться от необычных, постыдных желаний.
— Где ты? Скажи, не бойся… — вкрадчиво, но настойчиво просит ласковый голос, продолжая сладкую пытку.
И тут же в сознании звенит колокольчик тревоги. Тревога примешивается к желанию, раздражает и мешает наслаждению. Нет! Нельзя! Зачем ему знать?
— Кто ты? — пытаюсь спросить невидимку, но с губ слетает только стон — громкий, бесстыдный, тягучий, как патока. Я даже не знала, что умею так.
— Не бойся… — шепчет, искушая, голос. Он шелестит в моей голове и тоже дрожит от желания. О, он безумно хочет меня! Это приятно. — Я найду и заберу тебя. Мы должны быть вместе. — наглые руки ласково огладили живот, добрались до грудей, накрыли их и чуть сжали. — Скажи же! Ну!
Пальцами впиваюсь в простыни, безжалостно сминая их. А голос требует, ползёт по коже, странно туманит разум, отравляя его сладостью греха.
— Не могу… — с трудом выталкиваю слова из сухого горла.
— Глупости! Ты наша. Наша… — шелестит настойчивый нахал, продолжая ласкать мою грудь. Он мурчит, тянет слова, заставляет падать в пропасть наслаждения и наслаждаться падением. — Скажи, тебя ведь никто не касался, как я? Ведь, правда? Я чувствую тебя так остро, так приятно… — наглая рука толкнулась, пытаясь проникнуть между крепко сжатых бёдер. Ну нет! Это уже слишком. Сильнее сжимаю бёдра.
Невидимка разочарованно вздыхает и снова ползёт руками по телу вверх.
Не хочу отвечать! Это не его дело! Страх снова поднял голову и показал острые зубы. Чужак слишком настойчив. Я даже имени его не знаю… но почему-то отвечаю правду:
— Нет.
— М-ммм… ты — наша вкусная девочка. Ты наша… — снова страстно шепчет голос.
— Кто ты? — между стонами мне всё-таки удаётся озвучить свой вопрос. Но он тоже не торопится отвечать:
— Узнаешь. Скажи, где тебя искать? Как найти? В какой туманности ты прячешься от нас и почему? — голос журчит, искушает.
Так хочется ему поддаться, так хочется ответить, рассказать всё. Но губы упрямо твердят:
— Не могу. Нельзя…
— Скажи! Это просто. Давай же! — вдруг резко приказывает голос.
— Нельзя… Нельзя! — как в бреду, повторяю запрет.
— Прошу, скажи. Ну же! Давай! Это так просто, и мы будем вместе. — невидимые руки нежно гладят моё лицо, проходятся, чуть касаясь, подушечками пальцев по губам, ласкают так порочно, так сладко.
Я уже готова поддаться безумству, хочу рассказать, когда в мой сон врывается ещё один голос — противный, металлический, без эмоций:
— Тринадцатая, время подъёма! Ваша вахта через двадцать минут. Подъём, Тринадцатая!
Стряхнув с себя последние сладкие оковы сна, сажусь на узкой полке кровати, прикреплённой к перегородке такой же узкой кабины орбитальной станции. Что же это такое? Почему мне снится этот странный, такой нереально реальный сон? Почему раз за разом подсознание играет эту странную шутку со мной? Растираю виски пальцами.
— Тринадцатая, время до начала вахты — пятнадцать минут. Вам следует поторопиться. Время на гигиенические процедуры — пять минут.
Заботливый искин всегда вежлив и спокоен. Что случится, если я опоздаю на вахту? Ни-че-го… Меня даже не накажут. А кто может это сделать здесь, на последней орбитальной станции Земли в дальнем космосе? Разве что…
— Тринадцатая, — снова ожил голос искина, — я регистрирую необычную заторможенность после сна и подавленное настроение. Пройдите в медицинский отсек для обследования. Время вашей вахты перенесено на неопределённый срок.
— Не надо! — я подскакиваю с узкой постели. — Я готова. Я сейчас соберусь.
— Не обсуждается, Тринадцатая. Специалисты медицинского отсека уведомлены. Вам надлежит немедленно отправиться на обследование.
Я обречённо вздохнула. Очередное обследование… Которое за последние два месяца? Когда медики примут решение, что мой ресурс выработан? Что я больше не вывожу, а значит, мне дорога в отсек утилизации? Когда это случится? Сегодня? Или через неделю? Или через месяц… Вот тебе и «не накажут».
Делать нечего. Искин дал предписание. Надо идти. Я быстро собралась, натянула опостылевший серый рабочий комбинезон, плеснула в лицо ледяной водой и поплелась светлыми, но тесными коридорами орбитальной станции в медицинский отсек. Я смотрю в огромные иллюминаторы в черноту космоса. Почему-то мне кажется, что наша станция, залитая никогда не гаснущим светом, выглядит слишком чужеродной в этой черноте, в этой идеальной гармонии пустоты.
— Тринадцатая, куда торопишься? — улыбнулся Р-двадцать седьмой. Он шёл мне навстречу с металлическим ремонтным чемоданчиком в руках.
Разве я куда-то тороплюсь? Да я еле ноги переставляю.
