Процессия добралась до дворца. Широкие ворота, ведущие в арку двора, уже были распахнуты. В них стояла Саньогита. Увидев тело мужа, она бросилась к нему и воскликнула:
— О солнце Чауханов! Я помню тот день, когда отец Малеси Паджвана, ныне пребывающий вместе с братьями в Брахме, выкрал меня из дворца отца. В тот день они погибли, отбиваясь от нагнавших их в пути кшатриев дворцовой стражи, но раненый Малеси сумел привезти меня сюда, и я, вопреки воле жестокого отца — твоего врага, стала верной женой, женой Притхвираджа! Я всегда была предана тебе, о мой, обожаемый всеми муж! Никто так полно не испил чашу удовольствий и славы как, ты. Жизнь — пустяк. Погибнуть героем — значит стать бессмертным! Я последую за тобой, о мой, обожаемый всеми муж!
«Аджмерские наложницы тоже последуют за ними, а их не менее ста, — с горечью в сердце подумал Мукеш, — сколько еще женщин и придворных слуг погибнет в огне, устремившись следом за повелителем в новую жизнь…»
Саньогита находилась во внутренних покоях и не расставалась с новорожденным сыном. Хотела побыть с ним как можно дольше, прежде чем передать на воспитание родственникам. Чанд Бардаи сидел рядом и читал мантры. Перед дворцом полным ходом шли приготовления к массовому сати.
С утра на площади возводили широкий помост на высоких дубовых стояках. Слуги складывали под него кучи хвороста. На помост затащили кровать с изголовьем, на которой вчерашней ночью еще почивал живой Чаухан вместе с супругой, сундуки с одеждой и кухонной утварью. Рядом поместили миниатюрный столик, инкрустированный рубинами и сапфирами, на него положили священное писание в кожаном переплете и поместили шкатулку с драгоценностями. Вокруг ложа настелили яркие ковры и расставили стулья для челяди.
Жрецы внимательно следили за приготовлениями. Когда, по их мнению, все было сделано согласно правилам, они позвали Саньогиту. Вдове предстояла долгая церемония прощания. Для начала её отправили в главный храм, где она помолилась богам и попросила их о скорейшем воссоединении с супругом, намазала левую ладонь охрой и приложила её к входной двери — оставила след для потомков, затем трижды обошла вокруг храма и поговорила с горожанами, ожидающими её рядом со святым местом…
…Начинать церемонию не торопились — все же надеялись, что во дворец прибудут её близкие родственники во главе с младшим братом и его супругой. Ведь Саньогита приходилась родной дочерью радже Чанделу из рода Гахадавалов, который люто ненавидел Притхвираджа и соперничал с ним, претендуя на его земли так же, как и его прямой родственник — правитель Канауджа. Но гонец передал послание, в котором говорилось: «Мы давно забыли, что у нас есть дочь». Паджван тоже не смог приехать на церемонию. Рана его загноилась, он чувствовал себя ужасно. Преданная супруга выхаживала его. Так что, не считая горожан, только дальним представителям кулы Чахаманов, радже Харши и Мукешу предстояло торжественно проводить Чаухана с супругой в мир иной…
…Согласно древнему ритуалу, вдова махараджи старалась думать только о воссоединении с мужем и ждала «радостного» момента с нетерпением, как и подобает верной и преданной супруге.
Родственники клана мужа прибыли только к вечеру. Она последний раз поговорила с ними, вручила дорогие подарки на добрую память, после чего омылась водой, принесенной из священного источника, облачилась в новое белое сари, надела на волосы свадебную диадему с огромным алмазом, обрамленным узором из изумрудов, украсила запястья и лодыжки множеством золотых браслетов с драгоценными камнями.
Пока Саньогита занималась личными приготовлениями, на помост подняли забальзамированные останки Чаухана и возложили на кровать.
Брахманы и жрецы окрестных храмов собрались у помоста и забили в барабаны. Главный жрец поднес Саньогите чашу с сильнейшим отваром сомы, которую она выпила до дна, и вскоре стала безудержно веселиться, порхая, как бабочка, между родственниками.
Чанд Бардаи взял сверх меры веселящуюся Саньогиту под руку, трижды обошел с ней помост и проводил по приставной лестнице к кровати, затем уложил её рядом с телом, подал в руки священное писание и сел на стул рядом. Подошел еще один жрец, связал женщину с останками мужа веревкой, а нежные ступни её густо намазал смолой для быстрейшего возгорания. Под кровать добавили хвороста и облили его горячей смолой. Жрец подал знак остальным желающим совершить сати, и на помост потянулась вереница из человек тридцати челяди.
Мукеш стоял на площади в окружении воинов, вынужденно наблюдая за приготовлениями, и заметил, что вместе с челядью на «лобное место» поднялись судья и новый начальник дворцовой стражи… «Сегодня праздник… гуляют все. Хорошо, что я уговорил Абху остаться дома. Она бы не выдержала такого действа…» — с горечью подумал он и тоже попытался абстрагироваться от происходящего. Но, не получалось. Послышался женский плач, местами переходящий в надрывистый крик.
