Попович расшаркивался перед пожилым равнодушным хипстером, заросшим сединой, в длинном вытертом коттоновом сюртуке и в джонленноновских очках. Сквозняк, гулявший по железнодорожным кассам, шевелил время от времени его пышные чёрно-белые бакенбарды. Не менее кинематографичной была и выбивавшаяся из-под его цветной рубашки буйная растительность на груди. Победно опираясь на необычно толстую трость и не говоря ни слова, хипстер протянул Вясщезлову вялую руку.
Его спутница, примерно тех же пятидесяти с небольшим лет, не потерявшая в чертах лица намёк на былую исключительную красоту, заметно оживилась, увидев Гену, и заулыбалась.
— Добрый день, Ева Дмитриевна. Как вам идёт ваша новая причёска, какой шарм!
Попович картинно поцеловал её пальцы и восторженно спросил, не отрывая взгляда от её ногтей:
— Сколько же вы платите за эту красоту, Ева Дмитриевна? Это же работа настоящего художника, это же…. Анри Матисс, ни дать ни взять!
В улыбке Евы Дмитриевны блеснула едва заметная ирония, но ей нравился Геночка, и, жеманно освободив свои пальцы из его руки, она благосклонно ответила:
— Пустяки.
Услышав слова Поповича, Фёдор Павлович усмехнулся. Он прекрасно помнил, что Вясщезлов-младший именно от него впервые услышал имя этого позабытого французского живописца. Года полтора назад он рассказывал Гене, как швейцарский таможенник вынаблюдал, в смысле, самочинно выследил группу контрабандистов в аэропорту Лозанны. Начальство подняло его на смех, хотя и поблагодарило за бдительность. Тогда он по собственной инициативе, досматривая багаж самого молодого участника той шайки, практически ещё подростка, гениально передергивая карты и блефуя, прижал его к стенке. Напугал всеми возможными карами и добился признания в незаконном перемещении детских рисунков Анри Матисса.
— Мы даже не до конца уверены, его ли это рисунки или других детей.
Подозреваемый в контрабанде трясся, как осиновый лист, и таможенник пропустил мимо ушей его последнее замечание. Испепеляя тинейджера своим насмешливым проницательным взглядом, страж границы сказал, что полицейские, вероятно, уже на подходе.
— У тебя ещё есть возможность, как у любого свободного человека, сходить в туалет без конвоя. Последний раз, вероятно.
Так таможенник из аэропорта в Лозанне стал обладателем дюжины детских рисунков Анри Матисса, подтвердить подлинность которых не взялась ни одна экспертиза. Прежний обладатель детских шедевров конца XIX-го века или кто-то из того преступного сообщества знать о себе не давали.
Фёдор Павлович и Ева Дмитриевна снимали в Лозанне прекрасные апартаменты с видом на горы в семейной гостинице, принадлежавшей матери того таможенника. Часто виделись с ним. Несколько раз хорошо выпивали. Фёдор Павлович ещё сомневался, стоит ли принимать от него такой двусмысленный подарок. А не задержат ли и меня в том же аэропорту? В конце концов, авось и жадность взяли верх.
Не случись этой истории, вряд ли Гена Вясщезлов знал бы теперь о Анри Матиссе. Фёдор Павлович полвечера потратил когда-то на её изложение. И поскольку Гена не пил совершенно, на протяжении всего рассказа роскошный порто для гостей с Фёдором Павловичем потягивала тем вечером Ева Дмитриевна.
— Позвольте познакомить вас с моим московским другом.
Попович протянул руку в направлении Гены-блогера.
Старики уже и сами с любопытством разглядывали стоявшего в сторонке молодого человека, очарованного, как казалось Еве Дмитриевне, ими. Рыжов и правда был подсвечен доброжелательной улыбкой, но какой-то неоднозначной. Хипстер, задумавшись, нахмурил брови, пожевал губами воздух и только теперь подал свой голос, проскрипев:
— Хай, Руфулос!
— Геннадий Рыжов, на самом деле. Очень рад.
— Вот почему Ры, понятно, Рыжов.
— Ох! Я тоже ваша поклонница, — поспешила оторваться от местного Гены Ева Дмитриевна, — извините, что сразу не узнала. Вы в своих передачах так редко бываете в кадре. Но по голосу я всё равно бы догадалась. Неповторимый тембр. Вы так аппетитно выговаривали: «галушки, горилка»! Я выросла в Донецке. Вы показывали панораму вокруг моего дома, от которого осталась одна колонна. Какая жалость…
Понеслось.
Очередь продвигалась быстро, но Рыжов и Фёдор Павлович успеют заинтересовать друг друга настолько, что с удовольствием договорятся взять билеты до Москвы в одно купе. Попович одним ухом слушал их, другим Еву Дмитриевну.
— Не будет никакой войны, у меня точные сведения.
Когда до кассы оставались две русые головы, одна кудрявая, вторая прямоволосая, глаза Фёдора Павловича вдруг округлились. Он сунул в руки Руфулоса два паспорта и две пятитысячные купюры и вцепился в руку Евы Дмитриевны.
— Ева, нам нужно в туалет.
Как заботливо, как бережно она повела его через холл. Как нежно шептала ему на ухо: «Потерпи». Вероятно, так ангелы держат под локоть канатоходцев. Гену-московского тронула эта сцена. Из оцепенения его опять вывел Гена-местный.
— С ним такое бывает.
— Кто это? Местный Монте-Кристо?
