— Юрик говорил, что ты из пушки расстрелял немца с русской женщиной, правда, что ли?
— Неужели он и это тебе сказал?
— Сказал, как же, — тихо произнесла она. А потом добавила: — У тебя орденов-то много?
— На кителе видела? Два боевых ордена: Красной звезды и Отечественной войны, там ещё есть гвардейский знак. И медалей много, но я их не ношу, а послевоенные, и за награды не считаю. Погремушки.
— Тебе, наверное, и ордена дали за этого немца с женщиной?
На что он недовольно ответил: — Нет, Маруся, за это не дают орденов.
— Да как же ты посмел такое сделать? Ведь ты же сам ни одной бабы не пропустишь, а тут расстрелял из пушки. Обиделся, что не тебе досталась, что ли?
— Уж так получилось, что же теперь…
— А зачем сыну-то об этом рассказал, совесть, что ли замучила? Так и мучился бы сам, а то невинного агнца подставил. Ну, ты-то бабник заклятый, а он и женщины не познал, всё вздыхал о девушках. А тут такое свалилось на его голову.
— Не подумал я, Маруся.
— Может, и не подумал. А только совесть-то тебя точно мучила, иначе бы ни с того ни с сего не разоткровенничался. Неужели нечего было рассказать о войне? Да ты знаешь, что я им, ребятишкам, во время войны показывала облигации, на которых танки были, и говорила: «Вот танк, а в нём ваш папа воюет с фашистами. Он хороший, а они плохие: напали на нас, и папу забрали на войну».
— Виноват, Маруся. Что-то нашло на меня, взял и рассказал, да что теперь делать-то?
— Ты-то виноват, ещё, поди, хвастал перед другими, какой находчивый: показал стрельбу на поражение противника. Без тебя бы с ними власти не разобрались, что ли? Безобразие, какое. А сыну теперь мучайся…
На следующий день при встрече Гутин муж, заговорщицки подмигнув, спросил его: — Ну, как переспалось с бывшей женой?
— Что ты, что ты?.. И не рад был, что попытался. Она же — баптистка, у них грех это.
— С бывшим мужем-то грех? — усомнился тот.
— Грех, грех, я, говорит, верующая, как можно? Когда ты был мне мужем-то? Одна, одна я детей поднимала.
Отец хотел задержаться и под видом «я бы тебе помог по огороду что-то сделать и… вообще», но матушка отказалась от запоздалых услуг. А насчёт воспитания детей был у них разговор. Она, конечно, спросила, чем занимаются его дети и где учились?
— Старший Алексей работает парикмахером, — ответил он, — Андрей киномехаником, а дочь Татьяна вышла замуж, работает в столовой. Ничего, живут семьями.
— Да что же это за «образование», — не без гордости заявила матушка, — киномеханик, парикмахер, кухработница? Вы ничему их не учили, что ли? Ты, наверно, со своей Машей-паспортисткой пьянствовал, да за бабами ухлёстывал. Тебе не до детей было.
— Знаешь, Маруся, не хотели они учиться, кто им не давал? Возможности были.
— Да это верно, — согласилась матушка. — Я ведь тоже не уделяла внимания детям, мало была с ними. Всё мантулила: сначала в шахте, а потом в столовой от зари до зари. А в дни отдыха стирала залитые вином и борщом столовские скатерти, зарабатывала деньги, что б получше их одеть. А больше, что я им могла дать — малограмотная женщина? Сами как-то обходились. Я порой диву даюсь, как они институты окончили. Ну, Шурик, понятно, он школу закончил с медалью, а Юрика всё время выгоняли. А получилось так, что оба с отличием окончили институты. Шурик стал учёным, а Юрик — геологом и журналистом.
— К Шурику-то я заезжал в Иркутск, даже фотографировались, а про Юрика мало что знаю. Писал ему письмо ещё в армию. Но ответа не получил.
— Как же, говорил он мне, что ты ему какие-то стихи прислал, написал «что зря» про сантехников.
— Ну, знаешь, — обиженно отреагировал батя, — я колледжей не кончал, какое у меня образование — самоучка? Как могу, так и пишу. Где он сейчас, грамотей?
— Всё по полям не хуже тебя мотается. Сейчас в Кызылкумах работает, начальником обьекта назначили, проводит какие-то геологические изыскания, будут, говорит, сибирские реки направлять в Аральское море, чтобы совсем не обмелело.
