— А без пьянки у нас времени для этого не будет. Давай, Юрец, сделаем так — стихи твои будем слушать не «по-пьянке», а вполпьяна, — подвёл итог Александр.
— Само то, — согласился я. — Вот когда мы с Сергеем блуждали по пескам, у меня появилось стихотворение «Живой песок», прочту главные строки:
Среди безмолвной дикой прелести,
Там, где раздолье и тоска,
Бугристый, грядовый, ячеистый
Лежит живой массив песка.
Дитя воды и ветра буйного
На неподвижность обречён
За то, что нрава был разгульного
И жизнью вольной увлечён.
Из века в век желает страстно он –
Сквозь даль седую и бурьян, -
Счастливым и волной обласканным,
Катиться прямо в океан.
И ветром бурьевым встревожены
Песчинки — верные гонцы
Несут мечты те безнадёжные
С забытых мест во все концы.
— Прямо не песок, а человек, «на неподвижность обреченный за то, что нрава был разгульного и жизнью вольной увлечённый», — пафосно молвил захмелевший Сергей Червонных. — Юра, это ты про нас, геологов, написал, не так ли?
— Про песок, Серёжа, в котором мы вязли на твоей машине. Но, безусловно, хорошо то, что ты это воспринимаешь по-своему. И мне уже самому кажется, что это мы с тобой желаем страстно катиться прямо в океан мечты своей. Спасибо тебе.
Меня понесло, и я заговорил: — А когда я уже на своём объекте работал, то прямо у входа в кашару, где мы жили, написал плакат:
Наш канал — это стройка века,
Человеку на прочность проверка!
Это для шоферов, чтоб уважали своего шефа, то есть меня. Для меня хуже всего было общаться с этой категорией людей. Куда-нибудь самовольно зафитилят на машине — а у меня рация — и три раза в день надо докладывать обо всём на базу. Скрываешь, конечно, а сам дёргаешься. В песках редкие селения и находятся за сорок-пятьдесят километров, всё что угодно может случиться. Я там мало писал, некогда было. Но одно стихотворение прочту, оно повеселее чем прежнее, называется «Три Пери».
В пустыне знойной, близ Арала –
Чуть-чуть южней горы Карак, -
В тот день палящая стояла
И нестерпимая жара.
И вдруг из-под земли ударил
Искристо-яростный фонтан,
А вместе с ним под дробь литавр
Три девушки явились там.
И зазвенели птичьи трели –
Забыли все о духоте, -
Очаровательные Пери
Кружились в танце на воде.
Тела их гибкие ласкала
Струя, как светлая роса,
И степь мужская трепетала –
Горели цепкие глаза…
Вот так и родилась легенда
О Пери трёх, а быль проста:
Купались девушки-студентки
У водной скважины в песках.
— Кстати, девушки были из Одесского университета, — завершил я своё выступление.
Пиринский молчал, но чувствовалось, что не остался равнодушным.
— Ну, а книжку не думаешь издать? — после паузы спросил он.
— Думать-то можно. Это заветная мечта любого поэта. Пытался я, Санёк, осуществить такую мечту. Сделал подборку стихов, отнёс в издательство, и получил такие рецензии, что мне дурно стало. Особенно от «чёрного рецензента» досталось. Это тот, который тайно, без указания своего имени отзыв делает. Просто я понял, что надо среди этих шелкопёров находиться, там они все заодно, и свежему человеку трудно пробиться.
…Однако в тот раз мы говорили не только обо мне и моих стихах.
Сергей Червонных рассказал, как он когда-то по назойливой просьбе жены, оставил полевые работы и переехал в город; кстати, так не полюбившийся Сане — город Фрунзе. Но не мог больше года пробыть там. Вернулся в полевую экспедицию опять на съёмку в пустынные пески.
— В городе и работа была посильная — в проектном институте, и благоустроенная квартира, — говорил он, — но в свободное время сидеть в доме на четвёртом этаже мне было просто невмоготу.
А Веприцкий напомнил, что неоднократно бывал на курсах именно здесь, как только менялся профиль работы:
— Меня здесь многие знают. А некоторые преподаватели знакомы ещё по учёбе в институте, — и добавил: — Да и в этот раз я приехал сюда только для того, чтобы развеяться. Я занимаюсь мелиорацией, для меня это дело знакомо. Это уже второй массив орошения, который я осваиваю.
— Так вот почему ты опоздал на занятия. Двое суток тебя не было здесь. Мы уже думали с Серёгой, что вдвоём будем «прозябать» в номере, — заметил я.
— Прежде всего, когда я приехал в Москву, я заскочил к своим старым друзьям, у которых останавливался во время сессий в институте. Посетил бабу Шуру и деда Ивана — прекрасных старичков с богатой биографией. Старушка необычайно добрая, а дед — участник войны, был в плену, дважды бежал, потом оказался в сталинских лагерях. После освобождения работал на шахтах в Казахстане. Мы с ним хорошо погрелись коньячком. Вот я и задержался. Тем более мне тут всё известно. И ко мне за прогулы особых претензий не будет.
…Так мы дружески беседовали «под кедровку», иногда и пели, в основном про «очаровательные глазки» и, конечно же, про Костю-моряка, которого обожали на Молдованке и Пересыпе. Теперь уже, на радость Пиринскому, пели только правильно.
