Кабинет был прозрачный. Владимир прекрасно видел, чем занимаются его подчинённые, а подчинённые прекрасно видели, чем занимается их начальник. Если у работника возникли трудности с принятием решения, приказы ложились Владимиру на стол. Сейчас там уже было три конверта. Владимир включил радио. Мелодичный голос диктора рассказывал о сегодняшнем митинге в честь пятилетия прихода консула к власти.
В первом конверте говорилось о неурядице снабжения одной дивизии на южной границе. Нужно было узнать его причины. Для этого придётся поднять информацию о людях, командующими дивизией, узнать о особенностях местности и качестве линий снабжения, а затем всё это отправить в отдел по снабжению. Второй конверт говорил о присвоении серебряного креста с алмазными подвесками некому лейтенанту Мстиславу Шелестовичу за проявленную воинскую доблесть и мастерство. Награда была нешуточная. Если Владимир не ошибался, только трём людям выпала честь её носить на кителе. Архиву требовалось поднять всю известную информацию о Шелестовиче и узнать, не запятнал ли он где-то свою воинскую честь раньше? Хотя Владимир и так много чего слышал о Мстиславе. Это был снайпер АСС. Неудивительно, что он дослужился до такой награды. Дело плёвое, и скоро будет отправлено в армейский отдел. Третий конверт. Просьба исторического отдела о переименовании двух десятков улиц в честь павших героев Хартии. Владимир не любил заниматься такими делами. Слишком много приходилось использовать фантазии и анализировать информацию. Промелькнула шальная мысль выкинуть конверт в урну, но он удержался. Пусть он и потратит остаток дня на этот конверт, но своё дело выполнит.
Начинался новый день. И Бюрократический аппарат начинал свою нелёгкую службу государству.
Шёл второй акт. Прелестный хор рассказал зрителям, что им предстоит увидеть, тем самым ломая всю интригу. Никого это не смутило. Все были согласны с негласным правилом театра.
Три друга расстались у стены. Теперь он был один.
Дублет из нескольких слоёв ткани сковывал движение. Элегантные туфли блестели в луче прожектора. От лёгкой поступи в полной тишине скрипели половицы на сцене. Зелёный берет с павлиньим пером вечно сползал, и из-за этого приходилось держать голову приподнятой. Алексей прекрасно знал, чего стоило достать эти костюмы. Организатору пришлось ехать в Италию, где там он переругался с половинной полуострова, но всё же смог достать все необходимые материалы.
Лёша окинул взглядом зал. В первые выступления в нём едва набиралось пара десятков человек. Сейчас он впервые был полный, и для Алексея это стало чем-то удивительным. Все же прекрасно знали эту историю. Так почему сегодня эти люди решили разделить вечер с ними? Тяга к искусству или же желание узнать для себя что-то новое о любви? Он не мог ответить. Но размышлять не было времени. Зал затаил дыхание и ждал. Нужно начинать, иначе со стороны недовольной публики полетят тухлые яйца и помидоры.
«Делаем, как учили: влюблённое лицо счастливого идиота, слегка дрожащий голос от смущения и жесты, жесты. Всем всегда очень нравятся жесты. Три, два, раз. Поехали».
— Им по незнанью эта боль смешна.
Но что за блеск я вижу на балконе?
Там брезжит свет. Джульетта, ты как день!
Стань у окна, убей луну соседством;
Она и так от зависти больна,
Что ты её затмила белизною.
От отличной акустики помещения голос Алексея был прекрасно слышен в любой точке зала. И вот она, виновница торжества, его Джульетта, выходит на балкон. Тёмно-красное платье из дорогого шёлка с белыми полосками. Под ней белая рубашка. Такую красоту вышел итальянский мастер. Всей театральной ассоциации Берлина пришлось скидываться деньгами, чтобы суметь расплатиться за работу. И вот Саманта в нём. Его Джульетта. Но не от платья у Лёши по всему телу расползалось приятное тепло. На неглубоком декольте она закрепила ту самую брошку. Саманта прекрасно знала, что Алексей её увидит. И оба были довольны.
В голубых глазах блестело несколько капелек слёз. Глубокий шрам предавал образу ещё большей трагичности. Саманта профессионально могла изобразить плачь, печаль, грусть и горечь от утраты. Её игра не могла оставить равнодушным даже самого чёрствого человека. А как Лёше становилось больно от того, когда она плакала. Даже, если это всего лишь была игра. Алексей продолжал:
— Оставь служить богине чистоты.
Плат девственницы жалок и невзрачен.
Он не к лицу тебе. Сними его.
О милая! О жизнь моя! О радость!
Стоит, сама не зная, кто она.
Губами шевелит, но слов не слышно.
Пустое, существует взглядов речь!
Стоит одна, прижав ладонь к щеке.
О чем она задумалась украдкой?
О, быть бы на ее руке перчаткой,
Перчаткой на руке!
