— Что за сленг, Димочка? — делаю я замечание. — Откуда у звездного мальчика такие словечки в словаре? Загребут, траванулась… Александра Юрьевича еще даже нет в агентстве. Римма Викторовна сказала, что он сегодня на переговорах до самого вечера.
Димка еще долго ворчит на меня, пока я секретничаю с Павлой Борисовной и Риммой Викторовной и вызываю такси. Я умышленно не звоню Генке предварительно, и теперь, услышав мой голос в домофоне, понимаю, как он удивлен.
Муравьевы живут втроем в двухкомнатной квартире: Яна Львовна, музыкальный редактор на известном радио. Иван Яковлевич, пенсионер-инвалид, бывший врач-стоматолог, и их сын Геннадий. молодой детский писатель.
— Нина? Какая… приятная неожиданность! — заикается Генка, пропуская меня в квартиру. — В последний раз ты была у нас в гостях лет пять назад!
— Больше, Геночка. лет восемь. Мы с тобой школу тогда заканчивали. — улыбаюсь я. — Ты один?
— Один! — пугается Гена. — Мама с папой в поликлинике. Скоро вернутся.
— Чем занимаешься. Гена? — приторно ласково спрашиваю я. Мне надо максимально много вопросов задать моему незадачливому жениху, пока не вернулась домой Сальмонелла.
— Пишу! — вскидывает голову Генка. — Пишу день и ночь! Скоро выйдет моя новая книга!
— Прекрасно! Жду подарочный экземпляр! — не дожидаясь приглашения. прохожу в квартиру.
— Конечно! Первый всегда маме, второй всегда тебе. — напоминает мне Генка.
— Мне нравится, как ты пишешь, — абсолютно честно говорю я приятелю, без приглашения садясь на диван.
— Спасибо! — радостно восклицает Генка. — Приятно это слышать именно от тебя!
— Чаем напоишь? — наглею я, вскакивая и отправляясь на кухню.
— Конечно-конечно! — частит Генка. семеня за мной. — У нас и пирожки есть! С печенью.
— Ужасно! — думаю я, но вслух говорю. — Прекрасно! Именно с печенью и хотелось!
Генка ставит чайник на плиту. Сальмонелла не признает электрические чайники. Почему-то вспоминаю об этом с уважением. Вспоминается шутка Жванецкого: "И самовар у нас электрический, и мы довольно неискренние!"
— Что за шутка про нашу с тобой помолвку? — нападаю я без предупреждения, усыпив бдительность Генки.
Генкина рука дрожит, и он проливает немного кипятка на скатерть.
— Почему шутка? — спрашивает Генка, пряча глаза.
— Ге-на! — по слогам твердо говорю я. — Посмотри на меня!
Генка встречается со мной взглядом. в котором я отчетливо вижу тревогу и досаду.
— Если жених ты, а невеста я. то почему невеста не в курсе, что выходит за тебя замуж? — четко проговаривая каждое слово. снова наступаю я.
— Помолвка — это формальность! — нервничает Генка. дрожащими руками беря свою чашку. — Мы решили, что это поможет тебе определиться!
— Мы? Не я с тобой. а ты с мамой? Я правильно понимаю? — злобно прищуриваю я глаза.
Генка стискивает чашку и защищается:
— Мы желаем тебе только добра! Мы прекрасная пара!
— Это вы с мамой прекрасная пара! — соглашаюсь я. — В этом у меня никаких сомнений нет вот уже лет пятнадцать!
— Я самый близкий тебе мужчина! — Генка ставит свою чашку на стол и хватает меня за руку. чуть не выбив из моих рук мою чашку.
— Самый близкий мне мужчина — это мой отец! — я веду нешуточную борьбу за свою руку.
— Так будет не всегда! — парирует Генка, пока выигрывая борьбу. — Каждому надо создать свою семью, родить своих детей.
Неожиданно возникшие в воображении картинки заставляют меня перестать бороться: я и Генка. Вот мы лежим в супружеской постели, а Сальмонелла в длинной ночной рубашке и чепце, со свечой в руках, стоит над нами. Вот наши дети, мальчик и девочка. Вот Сальмонелла кормит их кашей. Вот Сальмонелла ведет их в школу. Вот Сальмонелла ходит на родительские собрания. Вот…
Трясу головой, чтобы выбросить из нее эти страшные фантазии. Генка, неверно поняв мое бездействие, рывком поднимает меня со стула и начинает целовать. Прихожу в себя быстро, даже мгновенно. Звонкая пощечина оставляет на Генкиной щеке хорошо заметный отпечаток.
— Ты чего?! — Генка шарахается от меня и трет щеку.
— Гена, — начинаю я с примирительной интонацией в голосе. — Я невеста совершенно другого человека. Мы… встречаемся. Вчера я познакомилась с его семьей. Твои… Ваши с мамой фантазии насчет нас с тобой не имеют никакого смысла. Ты просто теряешь время…
— У тебя там все несерьезно… — перебивает меня Генка.
— Да с чего ты это взял? — удивляюсь я. — Что ты можешь знать обо мне и моей жизни?
— Достаточно, чтобы понимать, что мы с тобой созданы друг для друга! — Генка достает из холодильника упаковку замороженных полуфабрикатов и прикладывает к щеке. (Да ладно! Неужели я так сильно его ударила?)
— Гена! Расскажи мне про дневники, — спрашиваю я без подготовки.
— Какие дневники? — равнодушно бурчит Генка, морщась и прижимаясь к полуфабрикату.
— Дневники, которые ведут рефлексирующие люди, записывая свои впечатления после прожитого дня, — нервно-терпеливо объясняю я, начиная торопиться и боясь, что вот-вот заявится хозяйка квартиры.
— Я не веду дневники. Я вообще не поклонник эпистолярного жанра, — ворчит Генка.
