Триумф в школе Прескотт полностью

— По крайней мере, когда я с тобой, я не так сильно жажду смерти, как когда я один, —нежно гладил пальцами вниз по ее животу, рассеяно размышляя, что бы я подумал, если бы она все еще была беременна. По большему счету, думаю, мне было бы ее жалко. Потому что она не хотела ребенка. Она не должна хотеть ни одного из нас. Но мы принадлежим ей. И я…был неподобающе взволнован, почти до неприличия. Вот, почему, я всегда спрашиваю об этом. Потому что я хотел знать. Потому что я отчаянно хотел сотворить что-то ужасное и принять свой эгоизм. Вот только я не сделал. Не с Бернадетт. — Ты не заслуживаешь этого бремени, но так обстоят дела. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы облегчить этот груз.

— Я не ощущаю это как бремя, — Бернадетт поднесла мою руку к своим губам и поцеловала мои мокрые костяшки.

Я вздрогнул, моя кожа покрылась мурашками, и я снова закрыл глаза, смакуя это ощущение.

— Тогда у тебя плечи сильнее, чем у многих, — я поднял руку и взял ее за подбородок, используя ощущение ее, чтобы увидеть, когда мои глаза могли разглядеть лишь глубокие тени в ванной. Мои губы с легкостью нашли ее, даже в кромешной тьме. Они так же могли быть нарисованы. Я не мог бы быть более очарован, даже если бы меня призвали, ужасного демона из самых отвратительных глубин мира. И вот он я, во всей моей ужасной красе. — Но поцелуй прошу отдать, — прошептал я напротив ее губ, немного отстраняя ее лицо, когда она попыталась поцеловать меня. — Отдать…, — я соединил наши губы, но лишь настолько, чтобы сгореть. В этом поцелуе не было облегчения. Он лишь вывел наше отчаянное желание друг друга на опасный уровень. — То была любви печать, — еще одна сладкая агония касания губ. Я дрожал. — Любви печать.

Я снова поцеловал ее, позволяя языку погрузиться глубже, мои пальцы сжали ее подбородок. Он издала звук между удовольствием и болью. Я целовал ее, как надо, но удерживал слишком крепко. И, кажется, я не мог заставить себя остановиться.

Спустя мгновение я отстранился и сразу же отпустил ее так грубо, что она издала крик. Я вышел из ванны и встал на коврик, с меня повсюду капала вода. Слишком тонко, Оскар. Она не может читать твои мысли, помнишь? Будь гребанным мужчиной и выскажи все, чтобы она знала, чтобы она всегда понимала правду, стоящую за всем, что ты делаешь.

— Все, что я хотел сказать, Бернадетт, — начал я, и я знаю, что если буду слишком долго колебаться, то не смогу сдержать себя. «Банда грандиозных убийств» избила мою пару до потери ребенка. Моя челюсть стиснулась, а руки сжались в кулаки, ногтями впиваясь кровавыми полумесяцами в ладонь. — Что я влюблен в тебя, — я замолчал, обнаружив, что я внезапно перестал дышать. Мне потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, как это делается, и я испустил долгий, глубокий выдох. — Так отчаянно.

Я вышел в коридор и захлопнул за собой дверь ванной.



9. Бернадетт Блэкберд

В итоге я сидела на кровати Аарона с горячей водой, прижатой к моему животу, а мои руки дрожали, пока я просматривала фотографии, которые мальчики сохранили для меня. Мои глаза были настолько влажными, что я могла бы излечить засуху, прогнать суровые пески и приветствовать свежую зелень на земле.

— Пенелопа, — прошептала я, пальцы держали фотографию меня, Пен, Пэм и нашего отца.

Самое странное в этой фотографии то, что мы все улыбались, даже Пэм. Когда она начала ненавидеть нас? Не похоже, что она ненавидела раньше, но, может, дело было в деньгах, которые делали ее счастливой и сглаживали ее острые углы.

Я встала, сжав в руках бутылку горячей воды, и простонала. Сегодня на мне были мои трусики, моя футболка. Я просто хотела на минуту надеть свои собственные вещи. Я просто хотела на две минуты побыть одной. «Я влюблен в тебя. Так отчаянно».

Почему Оскар сказал, что любит меня в таком стиле, что был очень похож на слово «прощай»? Потому что это было все, что я услышала, когда он произнес это: я люблю тебя так сильно, но прощай. Он переживал за нас, из-за «Банды грандиозных убийств», из-за VGTF, из-за мира. Он, казалось, не был настолько уверенным во всем, как обычно.

Раньше я думала, что Хавок были неприкосновенны, но теперь, оказавшись изнутри, я поняла.

Мы все — как сказал бы Оскар — отчаянно человечны.

Но именно те нечеловечные части нас, все те самые уродливые, самые ужасные, самые кровавые части нас в конце конов станут нашим спасением.