— Сейчас мы сделаем то же самое. Мы ответим, но так, чтобы это выглядело, будто мы совсем ничего не сделали. Начнем с Мейсона Миллера, — выдохнула я, когда полностью положила ладони на грудь, кольцо с бриллиантом на моем пальце поймало маленький лучик солнца, пробивающийся сквозь неплотно закрытый люк над моей головой. — Дай мне поговорить с девочками Стейси. Они заслуживают знать, что находятся под нашей защитой, вне зависимости согласны они на план или нет.
Вик кивнул, наблюдая, как мои руки поднимались по его груди и обвились вокруг его плеч.
— Мне это подходит, если ты встретишься с ними в безопасном месте, — его челюсть немного задвигалась, когда его темные глаза прошлись по мне. — И если уж на то пошло: прости меня, Бернадетт.
— Не надо, не делай так, — простонала я, стараясь отстраниться, но обнаружила себя, как и всегда, захваченной его орбитой.
Виктору стоило всего лишь щелкнуть пальцами и отдать приказ моему сердцу. Для него я была солдатом в стольких смыслах. Единственное, что делало данный факт терпимее, — так это то, что верно и обратное: Виктор Ченнинг всегда был моим.
— Не делать, что? — спросил он, скользнув рукой вокруг моей талии и приближая наши тела. — Не извиняться? Почему? У тебя аллергия на чувства, миссис Ченнинг? Если я облажался, то извиняюсь. Кто угодно, у кого нет возможности этого сделать, должен проверить голову. Быть неправым — это не конец света, мы все совершаем ошибки.
— И за что именно это извинение? — спросила я, его глаза смягчились, что я почувствовала, что мое сердце снова разбилось.
У него нет никакого права показывать мне свою уязвимую сторону и заставлять меня любить его еще больше. Никакого права.
— За то, что разбирался с Тринити так, как я делал. В конце концов, все, что я сделал, — это причинил тебе боль, и это не имело ни малейшего значения. Ты была права: я должен был позволить моей одержимости тобой указать путь. Я всегда так делал, — он наклонился, словно мог поцеловать меня, но остановился в последнюю секунду и отвернул голову. Близость его губ приводила меня в ярость, и я впилась ногтями ему в затылок, вероятно, пустив кровь. Ему, казалось, было поебать. — Лишь раз, я подумал, может, я смог бы доказать, что моя любовь не эгоистична, — Вик снова посмотрел на меня, и наши носы соприкоснулись. Было ощущение, что он хотел, продолжит говорить, но магнитное притяжение его губ к моим делало сложным сохранением любой дистанции. — Я не слишком горд, чтобы признать свои ошибки.
Он опустил меня, а потом, к моему большому удивлению, опустился на свои гребанные колени.
Я лишь уставилась на него, мое сердце колотилось в тихом помещении старого дома, запах затхлости и давно похороненных воспоминаний присутствовал в каждом моем вздохе.
— Что ты делаешь? — спросила я, когда Вик посмотрел на меня снизу-вверх, татуированный бог, преклоняющий колена ради моего, и только моего, блага.
Я готова поспорить на каждый доллар из этого наследства, что он никогда не делал этого ради другой женщины. Черт, я готова поспорить, что он никогда не делал этого для кого-то из парней.
— Знаю, иногда, кажется, что я все время точно знаю, что делаю, но это не так. Несмотря на все, мне всего лишь восемнадцать лет, и я разбираюсь по ходу, — Вик посмотрел на меня, садясь на пятки. — Я не слишком горд, чтобы признать это, — он снова замолчал, словно ждал чего-то от меня.
— Тогда давай разбираться вместе, — сказала я, коснувшись стороны его лица и любя то, как почти непроизвольно закрылись его глаза, словно мое прикосновение — это наркотик, от которого он с радостью передохнет, как, я уверена, уже передохнули десятки бывших жителей Прескотта в этом самом доме. Это не совсем приятная метафора, но в мире не так уж и много чего приятного. Если только, как предположил Каллум, боль не станет приятной для тех, у кого ее слишком много. — Не отталкивай меня в сторону, потому что твои эмоции слишком сильные или потому что ты не знаешь, что делать, или слишком напуган.
Вик фыркнул и наклонил голову. Когда он поднял взгляд, я видела это на его лице: вот она — правда. Я ужасала его до такой степени, как он никогда не боялся чего-то раньше. Я понимала эту эмоцию, потому что тоже ее чувствовала — это почти неизбежное погружение в трагедию. Все в нас казалось трагичным, правда, как одна из тех старых сказов с не очень счастливым концом.
— Последний раз я боялся вот так, когда мне было пять. Это был день, когда Офелия и мой отец обсуждали, кто будет заботиться обо мне. Причина, по которой я был пиздец как напуган в тот день, заключалась в том, что я беспокоился, что это будет она, что она возьмет меня за руку и утащить меня от моего абьюзивного отца-алкоголика и из кошмара Южного Прескотта. Потому что, несмотря на все, она была худшим из двух зол, — веки Вика опустились на его темные глаза, словно мысли увлекли его. — Я...,— начал он, но затем, казалось, что бы он ни хотел сказать, застряло у него во рту по пути на выход, это была уродливая, кровоточащая правда. — До этого…
