– Брось, сиди, никуда не бегай. Все отлично. Давай пить и любоваться этими розами. Кстати, лица убитых после пулеметной атаки с воздуха белеют ночью ничуть не хуже. Случалось однажды видеть. В Испании. Небо – чисто фашистское изобретение, как сказал тогда рабочий-металлист Пабло Нонас. У него к тому моменту оставалась уже только одна нога. И он страшно на меня обижался, что вторую, ампутированную, я ему не заспиртовал. Говорил, дескать, его уже на четверть похоронили. Откуда ему было знать, что ногу эту злосчастную собаки утащили и сгрызли.
В перевязочную заглянул Вебер. Поманил к себе Равича. Они вышли в коридор.
– Там Дюран на телефоне. Просит вас как можно скорее приехать. Говорит, особо сложный случай и какие-то непредвиденные обстоятельства.
Равич глянул на Вебера.
– Это значит, он запорол операцию и хочет повесить на меня ответственность, так, что ли?
– Не думаю. Слишком взволнован. Похоже, и вправду не знает, что делать.
Равич покачал головой. Вебер ждал.
– Откуда ему вообще известно, что я вернулся? – спросил Равич.
Вебер пожал плечами:
– Понятия не имею. Может, кто-то из медсестер сказал.
– Почему он не позвонит Бино? Бино прекрасный хирург.
– Я ему то же самое предложил. Но он говорит, это особо сложный случай. И как раз по вашему профилю.
– Чушь. В Париже по любому профилю хороших врачей сколько угодно. Почему он Мартелю не позвонит? Это вообще один из лучших хирургов мира!
– А вы сами не догадываетесь?
– Догадываюсь. Не хочет перед коллегами позориться. А нелегальный хирург-беженец – совсем другое дело. Будет держать язык за зубами.
Вебер все еще на него смотрел.
– Случай экстренный. Так вы поедете?
Равич уже развязывал тесемки своего халата.
– Конечно, – в ярости буркнул он. – А что мне еще делать? Но только если вы поедете со мной.
– Хорошо. Тогда я вас и отвезу.
Они спустились по лестнице. Лимузин Вебера горделиво поблескивал на солнце перед входом в клинику.
– Работать буду только в вашем присутствии, – предупредил Равич. – Кто знает, какую подлость этот голубчик мне подстроит.
– По-моему, ему сейчас совсем не до того.
Машина тронулась.
– Я и не такое видывал, – буркнул Равич. – В Берлине знавал я одного молодого ассистента, у него были все задатки, чтобы стать хорошим хирургом. Так его профессор, оперируя в пьяном виде, напортачил и, ничего ему не сказав, предложил продолжить операцию. Бедняга ничего не заметил, а через полчаса профессор поднял скандал – дескать, этот юнец все запорол. Пациент умер на операционном столе, ассистент – днем позже, самоубийство. А профессор продолжил дальше пить и оперировать как ни в чем не бывало.
На проспекте Морсо им пришлось остановиться: по улице Галилея тянулась колонна грузовиков. Солнце палило нещадно. Вебер нажал кнопку на панели приборов. Верх лимузина с жужжанием сложился в гармошку. Вебер кинул на Равича гордый взгляд.
– Недавно по заказу установили. Электропривод. Шикарно! Техническая мысль творит чудеса, верно?
Их обдало спасительным ветерком. Равич кивнул:
– Да уж, не говорите. Последние ее достижения – магнитные мины и торпеды. Как раз вчера где-то прочел. Такая торпеда, если промахивается, сама разворачивается и снова наводит себя на цель. Воистину нет предела человеческой изобретательности.
Вебер повернул к Равичу свою разопревшую, добродушную физиономию.
– Далась вам эта война, Равич! До войны сейчас дальше, чем до луны. И вся болтовня на эту тему – не более чем политический шантаж, вы уж поверьте!
Кожа как голубой перламутр. Цвет лица – пепельный. А под ним, в ослепительном свете операционных ламп, копна рыжевато-золотистых волос. Они пылают вокруг пепельного лица столь ярким пламенем, что это кажется почти непристойностью. Кричащее буйство жизни вокруг мертвенной маски – словно из тела жизнь уже ушла и осталась только в волосах.
Молодая женщина на операционном столе была очень красива. Высокая, стройная, с лицом, безупречные черты которого не смогло исказить даже тяжелое беспамятство, она была создана для любви и роскоши.
Кровотечение не профузное, слабое. Пожалуй, даже подозрительно слабое.
– Матку вскрывали? – спросил Равич у Дюрана.
– Да.
– И что?
Дюран не отвечал. Равич поднял глаза. Дюран смотрел на него молча.
– Ладно, – сказал Равич. – Сестры нам пока не нужны. Нас тут трое врачей, этого достаточно.
Дюран понял, кивнул, слегка махнул рукой. Сестры и ассистент тотчас же удалились.
– И что? – повторил Равич свой вопрос, дождавшись, когда закроется дверь.
– Вы же сами видите.
– Нет, не вижу.
Разумеется, Равич видел, но он хотел, чтобы Дюран сам, в присутствии Вебера, сказал, в чем дело. Так оно надежнее.
– Беременность на третьем месяце. Кровотечение. Пришлось прибегнуть к выскабливанию. Прибег. Похоже на повреждение матки.
– И что? – неумолимо продолжил допрос Равич.
Он смотрел Дюрану в лицо. Того, казалось, вот-вот разорвет от бессильной ярости. «Этот теперь возненавидит меня на всю оставшуюся жизнь, – подумал он. – Хотя бы из-за того, что Вебер все это видит и слышит».
– Перфорация, – выдавил из себя Дюран.
– Ложкой?
– Разумеется, – помявшись, ответил Дюран. – Чем же еще?
