Он взглянул на небо, испещренное россыпью звезд. Радоваться надо, что все так обернулось. Без лишних слов и ненужных разговоров. Он все знал, и Жоан знала. По крайней мере под конец. Она выбрала единственный верный выход. Никаких объяснений. Объяснения – это уже второй сорт. Для чувств никаких объяснений не требуется. Только действия, только поступки. Слава Богу, у Жоан ничего подобного и в мыслях не было. Она действует. Раз – и готово. И все дела. И никаких тебе туды-сюды. И он тоже только действует. Чего тогда, спрашивается, он тут торчит? Должно быть, всему виной воздух. Этот упоительный коктейль из майской теплыни и парижского вечера. Да и ночи, конечно. Ночью всегда все иначе, нежели днем.
Он снова зашел в гостиницу.
– Вы позволите позвонить?
– Конечно же, сударь. Правда, кабинок у нас нет. Вот аппарат.
– Этого вполне достаточно.
Равич взглянул на часы. Возможно, Вебер еще в клинике. Последний приемный час.
– Доктор Вебер у себя? – спросил он у медсестры. Голос, кстати, был незнакомый. Должно быть, новенькая.
– Доктор Вебер не может подойти к телефону.
– Его что, нет?
– Он здесь. Но он занят.
– Послушайте, девушка, – сказал Равич. – Пойдите и передайте ему, что Равич звонит. Сейчас же. Это важно. Я жду.
– Хорошо, – неуверенно промямлила девушка. – Я, конечно, передам, но он не подойдет.
– Это мы посмотрим. Вы, главное, передайте. Равич.
Не прошло и полминуты, как Вебер взял трубку.
– Равич! Вы где?
– В Париже. Сегодня приехал. У вас что, еще операция?
– Да. Через двадцать минут. Экстренный случай. Острый аппендицит. Потом встретимся?
– Я мог бы приехать.
– Прекрасно. Когда?
– Прямо сейчас.
– Замечательно. Тогда я вас жду.
– Вот вам выпивка, – суетился Вебер. – Вот газеты, вот журналы медицинские. Располагайтесь как дома.
– Мне одну рюмку коньяку, халат и перчатки.
Вебер уставился на него с изумлением.
– Это всего-навсего аппендицит. Это совершенно не ваш уровень. Я и сам с сестричками мигом управлюсь. Вы же наверняка устали с дороги.
– Вебер, сделайте одолжение, позвольте мне прооперировать. Я не устал, и я в полном порядке.
Вебер расхохотался:
– Эк вам не терпится! Соскучились по любимому делу! Отлично. Как вам будет угодно. Вообще-то даже могу понять.
Равич вымыл руки, дал надеть на себя халат и перчатки. А вот и операционная. Он глубоко вдохнул запах эфира. Эжени стояла в изголовье у операционного стола и уже начала наркоз. Вторая сестра, молоденькая и очень хорошенькая, раскладывала инструменты.
– Добрый вечер, сестра Эжени, – поздоровался Равич.
Та едва не выронила капельницу.
– Добрый вечер, доктор Равич, – пролепетала она.
Вебер довольно усмехнулся. Эжени впервые соизволила назвать Равича доктором. А Равич уже склонился над пациентом. Яркий свет ламп заливал стол ослепительным белым сиянием. Этот свет, словно воздушный колокол, отгораживал его от всего остального мира. И от ненужных мыслей. Деловитый, холодный, безжалостный, но и добрый. Равич взял скальпель, поданный ему хорошенькой медсестрой. Сквозь тонкие перчатки он ощутил холодную твердость стали. Было приятно ощутить ее снова и вспомнить. Было приятно из смутной неопределенности наконец-то окунуться в эту точность, безусловную и непреложно ясную. Он сделал разрез. Тоненькая алая струйка крови потянулась вслед за лезвием. Все вдруг стало донельзя просто. Впервые с той минуты, как он вернулся, он вновь почувствовал себя самим собой. Беззвучный, но такой пронзительный свет. Дома, подумал он. Наконец-то дома!
– Она здесь, – сообщил Морозов.
– Кто?
Морозов огладил свою ливрею.
– Не прикидывайся дурачком. И не зли старого папашу Бориса при всем честном народе. Думаешь, я не понимаю, чего ради ты за две недели уже третий раз в «Шехерезаду» захаживаешь? Один раз хотя бы с ослепительной синеокой брюнеткой пришел, но два-то раза и вовсе один? Человек слаб, в чем и прелесть его.
– Иди к черту, – огрызнулся Равич. – Не унижай меня, болтливый привратник, в трудную минуту, мне сейчас силы нужны, как никогда.
– Тебе было бы лучше, если бы я тебя не предупредил?
– Конечно.
Морозов посторонился, пропуская двух американцев.
– Тогда отправляйся восвояси и приходи в другой раз, – посоветовал он.
– Она одна?
– Пора бы тебе знать: особу женского пола, пусть даже царственную, без сопровождения мужчины сюда никто не пропустит. Зигмунда Фрейда твой вопрос немало бы позабавил.
– Много ты понимаешь в Зигмунде Фрейде. Ты, видать, напился, вот сейчас как пожалуюсь твоему начальнику капитану Чеченидзе.
– Капитан Чеченидзе, мой мальчик, служил всего лишь поручиком в полку, где я был подполковником. И он об этом все еще помнит. Так что валяй, жалуйся.
– Ладно. Пропусти меня.
– Равич, – тяжеленные лапы Морозова легли ему на плечи, – не будь ослом! Пойди позвони своей синеокой красотке и приходи с ней, если тебе уж так неймется. Раз в кои-то веки послушай мудрого совета. Будет и дешево, и сердито.
– Нет, Борис. – Равич глянул Морозову прямо в глаза. – Дешевые уловки здесь ни к чему. Да и не хочу я.
– Тогда отправляйся домой, – изрек Морозов.
– В вонючий пальмовый зал? Или к себе в конуру?
