Она спала, прильнув к нему вся, словно никогда и ни за что больше не отпустит. Спала крепко, а он слушал ее ровное, легкое дыхание у себя на груди. Какое-то время так и лежал без сна. В гостинице исподволь пробуждались утренние звуки. Зашумела вода, захлопали двери, внизу эмигрант Визенхоф приступом кашля уже начал ежеутреннюю симфонию. Он ощущал плечи Жоан у себя под рукой, чувствовал дремотное тепло ее кожи, а слегка повернув голову, мог видеть и ее безмятежное, такое любящее, такое преданное лицо, чистое, как сама невинность. Обожествлять либо бросать, мысленно повторил он. Словеса. Кому такое под силу? Да и охота кому?
Он проснулся. Жоан рядом уже не было. Он услышал шум воды из ванной и привстал. Сон как рукой сняло. Последние месяцы снова приучили его просыпаться мгновенно. Кто успеет проснуться, иной раз успеет и выжить. Он глянул на часы. Десять утра. Вечернее платье Жоан в обнимку с ее плащом валялось на полу. У окна пристроились ее замшевые туфельки. Одна прилегла на бок.
– Жоан, – крикнул он. – С чего это вдруг ты полезла под душ среди ночи?
Она приоткрыла дверь.
– Прости, я не хотела тебя будить.
– Не важно. Я-то в любое время могу спать. Но чего ради ты уже на ногах?
Она стояла перед ним вся мокрая, в купальной шапочке. Золотистые плечи влажно поблескивали. Ну просто амазонка в элегантном, изящном шлеме.
– Я больше не сова-полуночница, Равич. С «Шехерезадой» покончено.
– Это я знаю.
– От кого?
– От Морозова.
Она кинула на него испытующий взгляд.
– Морозов, – процедила она. – Старый сплетник. Что он тебе еще наболтал?
– Ничего? А было что порассказать?
– Ничего из того, что швейцару знать не положено. Но что швейцары, что гардеробщицы – одна шайка. Только и знают, что сплетни разносить, будто это главная их работа.
– Оставь в покое Морозова. Ночные портье и врачи – прирожденные пессимисты, это и есть их главная работа. Да, они живут за счет темных сторон жизни. Но никогда не болтают лишнего. Деликатность – душа их профессии.
– Теневая сторона жизни, – повторила Жоан. – Кому охота на это смотреть?
– Никому. Но большинству поневоле приходится. Кстати, это именно Морозов устроил тебе работу в «Шехерезаде».
– Что же мне теперь, по гроб жизни благодарить и кланяться? К тому же я нисколько его не подвела. Я своих денег стоила, иначе стали бы меня держать, как же. К тому же он это ради тебя сделал. Не ради меня.
Равич потянулся за сигаретой.
– Скажи, чем он тебе так насолил?
– Ничем. Просто не нравится. Он всегда смотрит так… Ни за что бы такому не поверила. И тебе не советую.
– Что?
– Не советую тебе ему доверять. Пора бы знать: во Франции все портье – полицейские шпики.
– Так. Что еще? – спокойно спросил Равич.
– Можешь, конечно, мне не верить. Только в «Шехерезаде» это всем известно. И как знать…
– Жоан! – Он отбросил одеяло и встал. – Не городи ерунды! Что с тобой творится?
– Ничего. Что со мной может твориться? Просто терпеть его не могу, вот и все. Он дурно на тебя влияет, а вы с ним не разлей вода.
– Ах вон что, – заметил Равич. – Только поэтому.
Она вдруг улыбнулась:
– Да, поэтому.
Равич чуял: не только поэтому. Тут и еще кое-что.
– Что ты хочешь на завтрак? – спросил он.
– Сердишься? – вместо ответа спросила она.
– Нет.
Только теперь она вышла из ванной и обвила его руками за шею. Сквозь тонкую ткань пижамы он ощущал ее еще влажную кожу. Он чувствовал ее тело и глухое биение своей крови.
– Сердишься, что я ревную к твоим друзьям? – снова спросила она.
Он покачал головой. Этот шлем. Амазонка. Наяда, вышедшая из пенистых волн, неся на себе дыхание моря, свежесть юности, шелковистость кожи…
– Отпусти меня, – попросил он.
Она не ответила. Эта летящая линия от скулы до подбородка. Эти полураскрытые губы. Тяжелые, смежающиеся веки. Груди, уже раздвинувшие полы его пижамы, уже льнущие к его коже.
– Отпусти меня, или…
– Или что? – выдохнула она.
Перед открытым окном настойчиво гудела пчела. Равич следил за ней глазами. Не иначе ее приманили гвоздики эмигранта Визенхофа, и теперь она искала, чем бы еще полакомиться. Пчела влетела в комнату и опустилась на рюмку из-под кальвадоса, оставленную на подоконнике.
– Ты по мне скучал? – спросила Жоан.
– Да.
– Очень?
– Очень.
Пчела взлетела. Сделала несколько кругов над рюмкой, после чего вылетела в окно, навстречу солнышку и, должно быть, гвоздикам эмигранта Визенхофа.
Равич лежал подле Жоан. Лето, думал он. Лето, утренние луга, волосы пахнут сеном, а кожа клевером, – благодарная кровь бесшумно струится по жилам, как ручей, когда он плавно и беззаботно перекатывается над песчаными отмелями, водная гладь, в которой вдруг неблизко отразится лицо и улыбка на этом лице. И всюду влага, и всюду жизнь, и нет больше засухи и смерти, на один этот светлый миг, березы и тополя, и тишина, и тихий ропот, как раскаты эха от далеких, затерянных небес где-то глубоко в жилах.
– Хочу у тебя остаться, – пробормотала Жоан у него на плече.
– Оставайся. Давай спать. Мы не выспались сегодня.
– Не могу. Надо идти.
– В этом вечернем платье – куда ты сейчас пойдешь вся разряженная?
– У меня другое с собой.
– Где?
