Трое полностью

— Браво! Браво! Тонио! То-о-онио! Браво! Бис! — шумит, надрывается огромный цирк. — Тонио! Тонио! Еще! Еще!..

Маленькая, огненно-красная фигурка, вихрем вылетает на застланный огромным зеленым ковром песок арены.

Мечется, свивается, развивается, прыгает, колесом вьется тонкий, гибкий, весь в красном, маленький мальчик.

— Браво Тонио! Тонио браво!

Все апплодируют; от первых рядов, где сидят важные, разодетые дамы, усыпанные драгоценностями, до верхних рядов, где жарко и тесно и где не сидят, а стоят, навалившись друг на друга, рабочие и работницы.

Тонио — гвоздь циркового сезона. Тонио — любимец публики.

Кто делает такие сальто, как Тонио? Кто прыгает так высоко и смело, как маленький Тонио? Кто так уверенно и ловко ходит по высоко натянутой проволоке? И кому в довершение всего только восемь лет?.

— Браво! Брависсимо! Тонио! Тонио!

Но Тонио уже устал. Он много раз выходил на апплодисменты публики и теперь хотел поскорее снять с себя красный костюм и пойти домой. Там ждет его отец — «Прекрасный Прыгун».

Джиованни — отец Тонио — был действительно первоклассным прыгуном. Это передалось ему по наследству от деда, тот получил от прадеда и таким образом весь род Бизарри сохранял за собою славу знаменитых акробатов и прыгунов.

Отец Тонио был уже стар и если выступал, то только как помощник сына. Он привычными, зоркими глазами следил за трудными моментами его работы, готовый в любую минуту прийти на помощь мальчику.

Но сегодня старый Джиованни не пошел в цирк. Он лежал. Правая рука была перевязана и двигать ею он не мог.

Если бы только не рука, Джиованни пошел бы в цирк и следил хотя бы из за кулис за работой сына и в нужную минуту пришел бы ему на помощь. Но беда была в том, что и нога Джиованни плохо работала. Ему трудно было ступать на нее.

Да, нехорошая история случилась. Джиованни с гневом вспоминает, какая безобразная сцена разыгралась вчера вечером в Пиньонэ — рабочем квартале.

Он и Тонио были свободны. Тонио готовился к бенефису и его в последние часто не включали в программу цирка. Рассчет был верен. Публика, не балуемая частыми выступлениями своего любимца, встретит его с большим восторгом. И в карманы содержателей цирка посыпятся звонкие монеты.

Свободный вечер Джиованни и Тонио решили использовать для того, чтобы навестить старика Пьетро. Старого их друга, старого рабочего и старого социалиста.

Когда они подошли к дому Пьетро, было уже темно. Улица была почти пуста и только какие то молодцы, закутанные в большие плащи, сидели у парадного крыльца. Джиованни они показались подозрительными. Но еще больше взволновался он, когда увидел другую пару таких же молодцов, так же таинственно закрывавшихся плащами.

— Опять фашисты! — угрюмо покачал головой Джиованни. — Уж не к старому ли Пьетро подбираются молодчики? Давно злы на него за то, что провел он стачку на фабриках Бонди. Надо поскорее предупредить его. Пусть уйдет черным ходом.

Знает Джиованни, как расправляются фашисты с рабочими. Ох, хорошо знает. И знает, что старому Пьетро все равно не миновать зла. Не сегодня, так завтра.

Он быстро вошел в дом.

Старый Пьетро очень обрадовался. Он давно не видал товарища, а к маленькому Тонио относился, как к сыну. У него самого не было детей. Тонио редко приходил к старику. Цирк не такое дело, чтобы можно было свободно разгуливать. И когда приходил, для Пьетро был настоящий праздник.

Он давно уговаривал Джиованни взять сына из цирка, находя, что для мальчика это неподходящее занятие.

Но крепка была цирковая закваска в крови Джиованни и не представлял он, что кто нибудь из Бизарри — будь то мальчик, или девочка, могут жить вне цирка.

А Тонио?.

Тонио и любил свое дело и не любил. В цирке он родился, в цирке вырос, в цирке получил воспитание. Но знал он еще кое-что, кроме цирка. Он знал рабочие кварталы, знал оборванных, голодных малышей, знал нужду, слышал горячие речи, видел, как избивают рабочих черные-фашистские сотни.

И еще знал он, что где-то далеко, далеко, где очень холодно и никогда не бывает лета и нет ни цветов, ни фруктов — рабочие не боятся засыпать в своей кровати и дети их не дерутся из-за апельсиновой корки, выброшенной из окна дома какого-нибудь сеньора.

О, многое бы дал Тонио, чтобы посмотреть на этих детей!

Старый Пьетро привлек к себе мальчика, но не успел еще открыть рот, как Джиованни быстро заговорил.

— Я думаю, старина, что у твоего дома ходят фашисты. Я думаю, старина, что тебе надо скрыться немедленно. И я думаю, что лучше бы тебе совсем выехать на время из Флоренции, потому что…

Что-то черное, широкое метнулось в двери, что-то черное, душное закрыло лицо Джиованни и град ударов посыпался на него.

Глухо как сквозь стену слышал он стоны, хрип… потом рванулся… но вдруг почувствовал сильную боль в правой руке.

Он снова рванулся… прежняя ловкость первоклассного гимнаста вернулась к нему. Быстрым движением выскользнул из-под плаща, наброшенного на него и связывавшего все его движения. Ударил одного навалившегося на него так, что тот свалился на пол