Он до сих пор считает себя виноватым – нельзя было реагировать подобным образом на инсинуации четырнадцатилетней мерзавки.
Вкус к жизни вернулся, несмотря ни на что. Он начал гулять, снова полюбил ароматы чая и кофе, ел пирожки, катался на велосипеде, слушал музыку, ходил в кино, покупал попкорн и наслаждался фильмами, с вожделением перебирал тома на полках книжного магазина. Ромэн долго не мог решиться сходить в свою школу. Посмотреть в глаза детям, не вспоминая кровь на лице Ребекки.
Он был неопытным администратором, молодым нахалом, уверенным, что его великие гуманистические теории способны помочь подрастающему поколению. Увы…
В Бургундии набирали команду для вновь открывавшегося коллежа, и один коллега сказал: «Ты обожаешь нашу профессию, Ромэн, включи силу воли и прими назначение!»
Он рассказал все это Нине по телефону, и она ответила: «Спасибо, что доверился мне, спасибо, что пришел усыновить Боба».
Восемь человек ужинают за изящно накрытым столом лойном трески со спаржей и обсуждают речь Тони Блэра о будущем Европы под незнакомую Адриену песню. Она звучит тихонько, но текст превалирует над голосами сотрапезников. Адриен вслушивается в слова все внимательней и постепенно замирает. Кто-то спрашивает:
– С вами все в порядке, Адриен?
Он встает. Отвечает:
– Я не Адриен.
Публика в изумлении.
– Меня зовут Виржини.
Никто ничего не понимает. Никто не говорит ни слова. Не смеется.
Адриен спрашивает у хозяйки дома:
– Что это за песня?
– Какая песня?
– Та, что только что звучала.
– Я не обратила внимания.
Осознав случившееся, Адриен теряет сознание.
В себя он приходит на носилках.
Кто-то говорит ему:
– Вы в больнице Святого Людовика, мсье. Вы упали в обморок. Ваши знакомые рассказали, что прямо перед этим вы стали неадекватны, говорили несвязно. Мы проведем некоторые неврологические обследования. С вашего разрешения.
– Конечно…
– Давайте для начала кое-что проверим… Какой сегодня год?
– 2001-й.
– Месяц?
– Ноябрь.
– Ваше имя?
– Адриен Бобен.
– Дата вашего рождения?
– 20 апреля 1976-го.
– Превосходно.
– Я вышла из больницы, села в поезд и навсегда покинула Париж. Ни с кем не простилась. Связь поддерживаю только с моим издателем и другом Фабьеном Дезераблем. Он занимался продажей квартиры.
Нина и Этьен смотрят на меня не отрываясь. Оба очень красивы в бледном утреннем свете. Я выкладываю перед ними мою «жизнь в эпизодах» – ту, о которой они ничего не знали. Ту, что началась
Моя жизнь после них.
Мы сидим на застекленной террасе станции техобслуживания на пути из Генуи во Флоренцию. Нина макает шоколадный хлебец в кофе, Этьен пытается проглотить эспрессо. Странноватое место для исповеди.
Нина таращится на меня своими чу́дными черными глазами.
– Ты все бросила из-за какой-то песенки?
–
– И чем ты занимался все это время? – интересуется Этьен.
– Я путешествовала. Возвращалась во Францию к Рождеству, встречалась с Луизой. Потом мне это надоело. Путешествия – то же бегство. В конце концов я купила дом в Ла-Комели.
– Почему там? – изумляется Этьен, приравнивая мое решение к похоронам по первому разряду.
– Из-за Нины, Луизы и моей липы.
– При чем тут я? – удивляется Нина. – Мы много лет не разговаривали.
– Это не имеет значения, если знаешь, что важный для тебя человек рядом.
– Почему ты не рассказала правды о себе? – Нина все-таки решилась задать сакраментальный вопрос.
– Что такое правда в отношении меня?
– Не увиливай. Признайся, что все дело в доверии. Ты не слишком нам доверяла, верно?
– Я не доверяла себе.
Нина делает глоток кофе.
Этьен морщится.
– Не могу пить эту дрянь… Почему Виржини? Не Симона, не Жюли? – спрашивает он.
