Дикштейн привалился к переборке.
– Какой ценой…
Выглянув в разбитый иллюминатор, он увидел, что уже совсем рассвело.
Годом ранее авиалайнер, на котором Суза Эшфорд раздавала обед пассажирам, внезапно начал терять высоту над Атлантикой. На табло загорелась надпись «Пристегните ремни». Суза спокойно ходила вдоль кресел, помогая людям пристегнуться, и приговаривала: «Ничего страшного, небольшая турбулентность», думая про себя: «О Господи, мы все умрем…»
Сейчас ею завладело то же чувство.
От Тюрина поступило короткое сообщение: «Израиль атакует» – и тишина. В этот момент они стреляют в Натаниэля. Может, его уже ранили… или поймали… или убили… Внутренне сжимаясь от боли, Суза ослепила радиста профессиональной улыбкой и сказала:
– Какая у вас крутая радиостанция!
Радистом на «Карле» работал крупный седовласый мужчина из Одессы по имени Александр, он сносно изъяснялся по-английски.
– Сто тысяч долларов стоит! – горделиво ответил он. – А вы разбираетесь в этом?
– Немножко – я когда-то работала стюардессой. – Суза бессознательно употребила прошедшее время и теперь задумалась: неужели та жизнь действительно осталась в прошлом? – Я видела, как экипаж пользуется радиосвязью, так что принцип действия понимаю.
– На самом деле здесь четыре рации, – принялся объяснять Александр. – Одна настроена на маяк со «Стромберга», вторая – на частоту Тюрина, третья – на стандартную частоту «Копарелли», а вот эта – блуждающая. Смотрите.
Он показал ей шкалу, стрелка которой медленно перемещалась туда-сюда.
– Она ищет передатчик; когда найдет – остановится.
– Ух ты! Это вы сами придумали?
– К сожалению, я не изобретатель, а всего лишь радист.
– И вы можете транслировать сигналы по любому из этих каналов, переключившись на передачу?
– Да, голосом или с помощью азбуки Морзе. Ну, разумеется, в рамках этой операции мы используем только второй вариант.
– Долго вам пришлось учиться на радиста?
– Не очень. Азбуку Морзе выучить просто, а вот чтобы стать радистом на судне, нужно разбираться в аппаратуре, уметь ее чинить. – Он понизил голос. – А для работы на КГБ нужно окончить школу шпионов.
Он засмеялся. Суза вторила ему, думая про себя: ну давай же, Тюрин, отзовись!
Ее желание сбылось – одна из раций начала передачу.
– Это Тюрин, – сказал Александр, записывая. – Позовите Ростова, пожалуйста.
Суза неохотно покинула мостик: ей хотелось узнать, о чем сообщение. Она поспешила в столовую, надеясь, что Ростов пьет свой кофе, но там было пусто. Отыскав его каюту, она постучала в дверь.
Ей что-то ответили на русском. Сочтя это за разрешение, Суза открыла дверь.
Ростов стоял посреди каюты в одних трусах, умываясь из тазика.
– Тюрин на связи, – сообщила она и повернулась, собираясь уходить.
– Суза!
Она обернулась.
– А что бы вы сказали, если бы я застал вас в нижнем белье?
– Я бы сказала – пошел вон, – ответила она.
– Подождите снаружи.
«Ну вот, я все испортила», – с горечью подумала она, закрывая дверь.
Когда Ростов вышел, она сказала:
– Извините.
Он натянуто улыбнулся.
– Я вел себя непрофессионально. Идем.
Она последовала за ним в радиорубку, которая против обыкновения располагалась в каюте капитана сразу под мостиком. Как объяснил ей Александр, в обычной радиорубке нет места для дополнительного оборудования. Суза догадалась, что таким образом агенты КГБ убивают двух зайцев, изолируя радиостанцию от остальных членов экипажа.
Тем временем Александр расшифровал сообщение Тюрина и передал Ростову. Тот прочитал его по-английски:
– «Израильтяне захватили «Копарелли». «Стромберг» держится рядом. Дикштейн жив».
У Сузы подкосились ноги, и ей пришлось сесть.
Слава богу, никто не заметил. Ростов диктовал ответ Тюрину:
– «Будем атаковать завтра в шесть утра».
Облегчение тут же схлынуло, уступив место отчаянию.
Нат Дикштейн стоял молча, надев чью-то бескозырку, пока капитан «Стромберга» читал заупокойную службу по погибшим, стараясь перекричать шум ветра, дождя и моря. Одно за другим тела, обернутые в парусину, бросали за борт, в черную воду: Аббас, Шарретт, Поруш, Гиболи, Бадер, Ремец и Жаботинский – семеро из двенадцати. Уран обошелся очень дорого.
Чуть ранее состоялись еще одни похороны: Дикштейн разрешил четверым фидаям, оставшимся в живых (трое раненых, один потерял голову от страха и спрятался) похоронить своих. Погребение заняло гораздо больше времени: за борт отправились двадцать пять покойников. Ускоренная церемония прошла под пристальным наблюдением – и под дулами автоматов – трех оставшихся израильтян. Они понимали, что воинская честь обязывает их быть милосердными с врагом, но удовольствия им это не доставляло.
