– Не перебивай, – слабо улыбнулась Шасс-Маре, откладывая револьвер. Призраки разом отвернулись и задвигались хаотически, словно истлевшие до полупрозрачности листья меж двух потоков воздуха. Бормочущая невеста пролетела совсем рядом, раскидывая кружевные рукава, как сети, и обдала потоком ледяного воздуха. – Ты знал, что она любила тебя? Как сильно любила? И, когда ты ушёл,
стала пылать в десять раз ярче. Потому и сгорела так быстро. И она не хотела бы, чтоб ты попал из-за неё в ловушку.
Морган качнул головой, стараясь не коситься на море за иллюминаторами. Оно задралось до самого неба, словно корабль опускался на дно колоссального водоворота; небо в грозовых разрядах почти скрылось из виду.
– Это не из-за неё.
Шасс-Маре посмотрела в упор:
– Тогда почему?
Перед внутренним взором промелькнуло лицо Фелиции Монрей и её улыбка сфинкса, который знает все тайны, однако связан клятвой молчания.
До поры.
– Наверное, потому что бегством ничего не решить. И яслишком люблю этот город. И Кэндл. И… – это оказалось сказать сложнее всего – …Уилки тоже, кажется.
– Ублюдка из башни? – Шасс-Маре даже брови выгнула от удивления. – С каких это пор?
Морган сделал ещё один шаг, струдом, как через толщу воды. Призраки вились вокруг него, светясь ёлочной гирляндой – старики с нардами, рыдающая женщина, так похожая на Дебору, мальчики девочка с глазами-звёздами… Всё происходящее казалось нереальным и бесконечно важным одновременно, как пророческий сон.
– Пожалуй, с того случая, когда мы вместе хоронили канарейку.
– А, ну это всё меняет, – саркастически усмехнулась она. – Только ему не говори. В самодовольстве он ещё более невыносим, чем обычно. . Я услышала тебя, Морган Майер. И даю своё согласие. А теперь ступай.
Он развернулся и пошёл обратно по коридору, всё быстрее и быстрее; раздался выстрел, хруст стекла, а потом взревел ветер,
врываясь в зал, и волны морские ринулись следом. Вода заполняла пространство быстро, и ботинки вымокли почти сразу, а вскоре и джинсы отсырели до колена. На улицу, впрочем, не проникло ни капли. Дверь под вывеской с парусником схлопнулась в самое себя, оставляя сиротливый проём между домами.
Садиться в «шерли» Морган не стал и побрёл по улицам пешком; почему-то это казалось правильным. Слишком тёплый для февраля ветер высушил джинсы, но с ботинками ничего сделать так и не смог. Низкое стеклянное небо щерилось сколами звёзд, и трещины разбегались по линиям, образующим созвездия. Полумесяц медленно вращался по кругу, чуть покачиваясь, как наклейка на граммофонной пластинке. Свет фонарей рассеивался, не достигая дороги, но тени не спешили бросаться наперерез.
Знакомую футболку с оранжевым зубастым солнышком он разглядел издали и поднял руку в знак приветствия.
– Это ты, братик. – Голос был гулким, словно говорили в металлическое ведро или со дна колодца.
– Привет, Уинтер. Что делаешь?
Секунду назад мальчишка стоял в конце улицы, а теперь уже вышагивал рядом, и с губ его не сходила счастливая, немного голодная улыбка, а в бездонных глазах под опахалами ресниц закручивалась серебряная вьюга. Там, где его кроссовки касались земли, появлялась белая изморозь.
– Отпустили погулять, – бесхитростно ответил он. – Крыс много. Давить их весело. А ещё я поцеловал настоящую девочку. Живую.
Это короткое «живую» царапнуло куда сильнее и глубже, чем рассказы о любых ужасах. Морган едва не сбился с шага.
– Она тебе понравилась?
– Да, – серьёзно ответил Уинтер и, скинув варежку и заткнув её за пояс, уставился на собственную ладонь. – Очень красивая. И почти не кричала. Я к ней вернусь поиграть. А можно взять тебя за руку, братик?
– Конечно.
Пальцы оказались ледяными и твёрдыми, как камень. Уинтер улыбнулся безумно и счастливо-и потащил его вперёд, хохоча.
Обочины и стены ближайших домов покрывались ледяной коркой, и в ней можно было разглядеть крысиные силуэты и ошмётки сплюснутых шляп-котелков с узкими полями. Иногда он оборачивался, не останавливаясь, и переспрашивал снова и снова:
– Мы ведь поиграем теперь?
– Обязательно. – отвечал Морган каждый раз – Тебе ещё надоест.
Уинтер смеялся, и смех его превращался в ледяную вьюгу, от которой немело лицо.
«Бедная красивая девочка, – пронеслось в голове однажды. – Она даже не представляет, во что вляпалась. Мальчик-зима, надо же».
Он не слишком удивился, когда за очередным поворотом вьюга развеялась, и из темноты в круг света под фонарём выступил Уилки. Глаза его слабо сияли золотом. Уинтер ойкнул и остановился. Лицо у него стало потерянным.
– Ему пора, да? – спросил он гулко и металлически.
– Пора, – мягко ответил часовщик и поманил пальцем: – Идём, Морган.
– Время вышло?
–Нет, – улыбнулся он. – Время пришло.
– А что, есть разница?
– О, огромная.
Уинтер остался под большим тёплым фонарём, комкая в кулаке несуразно большую варежку. А они пошли дальше, и город стелился под ногами, выворачиваясь наизнанку и превращаясь в нечто совсем иное, как фигурка-оригами. Стеклянное
