“Здесь совсем нет света, – осознал вдруг Морган. – Нет света, но я всё вижу”.
От этого простого факта земля начала уходить из-под ног, причём не только фигурально – и буквально тоже.
Можно было поверить в волшебство. В голодных монстров из подворотни. В колдовской фонарь. В возвращение мертвецов в мир живых. В летучие поезда.
В Кэндл, пишущую новые песни, наконец.
Но не в возможность видеть без света.
– …я кто, по-твоему? – едва слышно проворчал Уилки.
– Что? – эхом откликнулся Морган и на мгновение крепко зажмурился, преодолевая дурноту.
Пол второго этажа прогибался под ногами.
– Ничего, – уже безразлично-ровным голосом ответил Уилки. – Открой глаза, пай-мальчик. И смотри.
– Я не пай-мальчик, – машинально огрызнулся Морган, однако послушался.
Они стояли в дверях зала. А за порогом были только зеркала – и тени.
Наверное, здесь располагался танцевальный класс. Просторный, светлый; маленькие балерины входили сюда с трепетом и с неясным предвкушением чуда. Кто-то потом уставал, злился и бросал занятия. Кто-то с восторгом принимал и нагрузки, и строгие окрики преподавательниц – ради мечты, своей или маминой. Кто-то хихикал, перешёптываясь с подружками. Кто-то сосредоточенно наблюдал за своим отражением…
– Не отворачивайся, – тихо произнёс Уилки. – Смотри внимательно. И запоминай.
И Морган смотрел.
Зеркала теперь отражали только друг друга – бесконечные коридоры, тьма по одну и по другую стороны стекла, пожирающая самое себя. Под потолком висела сероватая дымка, и в её изменчивых очертаниях проскальзывали то искорёженные лица-маски, то крохотные детские руки, беспомощно хватающие воздух. А внизу, вместо истёртого тысячами осторожных шажков паркета медленно вращалась огромная воронка. Откуда-то из непостижимой глубины карабкались тени – всплесками живой смолы, человекоподобными чудищами с гладкими чурбаками вместо лиц, долгорукими карликами… Они с механической настойчивостью лезли наверх, соскальзывали с гладких стенок, съезжали вниз, пожирали друг друга, давились – и всё это бесшумно, ритмично, словно их направляла одна безжалостная воля.
“Да я сейчас просто-напросто отключусь”, – подумал Морган, ощущая чудовищный приступ головокружения. Ноги постепенно немели. Он сделал шаг назад, инстинктивно вжимаясь спиной в единственную реальную опору посреди бессмысленно мельтешащего мира.
Уилки обнял его поперёк груди, словно отгораживая от теней, а другую руку положил на горло; дышать после этого отчего-то стало немного легче.
– Я часто прихожу сюда, – произнёс он до жути ровным голосом. – Наблюдаю за ними. Ищу изменения. И думаю: а можно ли вернуть их обратно? Тех, кого крысы уже поглотили? Почти человеческие движения и лица, бесконечное страдание – признаки того, что жертвы ещё существуют, в том или ином виде, или приманка, ловушка?
Разницы в росте хватало как раз для того, чтобы Уилки мог шептать Моргану на ухо, лишь слегка наклонив голову. Рука на горле двигалась вверх и вниз, пальцы скользили вдоль артерии. Воронка в полу медленно вращалась и затягивала в себя взгляд, дыхание, способность ощущать форму предметов, температуру и фактуру поверхности.
Тени пожирали друг друга. И, кажется, становились сильнее.
Одна чудовищно вытянутая рука в белой перчатке зацепилась за край воронки, но соскользнула.
– Я… не знаю.
Морган цеплялся за нить размышлений, как утопающий – за поверхность воды.
И с тем же результатом.
– Тебе страшно?
Это был конкретный вопрос – и на него вполне можно было найти ответ. Морган прикрыл глаза, откидывая голову на чужое плечо, костистое и жёсткое даже под слоем плотного зимнего драпа. Губы щекотала прядь волос с запахом розмарина, тимьяна, цветущего клевера и ещё чего-то такого… такого…
Даже сквозь плотно сомкнутые веки просачивалось копошение теней, словно они излучали нечто противоположное свету, но столь же всепроникающее.
“Мне страшно?”
– Нет, – ответил Морган наконец и сам удивился. Страшно не было. То, что он испытывал сейчас, нельзя было описать категориями обычных чувств, будь то ужас, гнев или неприязнь. – Но это… неправильно.
Всё, что находилось у него под кожей, от органов до костей, словно переплавилось в сплошную массу наподобие нагретого пластилина и теперь медленно вращалось против часовой стрелки, так же, как воронка в полу. Оно упрямо тыкалось в кожу изнутри, точно стремилось воссоединиться с тенями, встроиться в чудовищную пищевую цепь, но на правах не жертвы, а равного… хищника.
“Это тоже должно меня напугать, – подумал Морган, с безумным напряжением преодолевая оцепенение рассудка. – Но не пугает. Очень плохо. Очень плохо…”
– Не ускользай, – тихо попросил Уилки, и Морган ощутил другое прикосновение к губам, а затем к скулам – уже не прядь чужих волос, а пальцы, жёсткие и прохладные. – Кажется, я просчитался. Потерпи немного, сейчас мы выйдем. Сможешь идти?
Морган прислушался к себе. Ноги не чувствовались совсем. Способность ориентироваться в пространстве тоже атрофировалась – не различить было не только право и лево, но даже верх и низ.
Он заставил себя открыть глаза.
Тени были везде.
– Не уверен. Но попробую.
