Троя полностью

Заколов Гектора, он подпишет свой приговор. И герою это отлично известно. Из пророчества, которое преследует его многие годы, словно раковая опухоль. Долгая благополучная жизнь или слава. Третьего Ахиллу не дано. Умри в глубокой старости простым человеком. Или полубогом, но теперь. Однако Гомер говорил, что парень сам выбрал… э-э-э… выбирает… тьфу, выберет. Судьба не предрешена!

— А царь Приам?

— Смерть, — сипло отзываюсь я.

Правителя зарежут в собственном дворце, прямо у Зевсова алтаря; изрубят на кровавые куски, точно жертвенного тельца.

— А сынишка Гектора Скамандрий, прозванный в народе Астианаксом?

— Смерть.

Пирр швыряет кричащего младенца с городской стены.

Я закрываю глаза.

— А что ждёт Андромаху? — шепчет Елена.

— Рабство.

Если она сейчас же не прекратит свой допрос, я непременно сойду с ума. Для безразличного схолиаста из далёкого будущего подобные разговоры в порядке вещей, но сейчас речь о тех, кого я знаю, с кем встречался… спал… Да! Почему её не интересует собственное завтра? Надеюсь, красавица не станет…

— А я? Погибну вместе с Илионом? — всё так же спокойно молвит любовница Париса.

Набираю в грудь воздуха:

— Нет.

— Менелай повстречает меня?

— Да.

Зачем-то вспоминается «Безумная восьмёрка» — чёрный шарик предсказаний, популярный в дни моего детства. Почему я не ответил, как та игрушка: «Будущее туманно» или «Спросите попозже»?! Сошёл бы за Дельфийского оракула. С какой стати распускать перья перед этой женщиной?

Поздно, доктор. Больной скончался.

— Супруг найдёт меня и оставит в живых? Я перенесу его гнев?

— Да.

Главный герой «Одиссеи» поведал о том, как Менелай отыскал беглянку в стенах царского дворца, в чертогах Деифоба неподалёку от хранилища палладия; о том, как обманутый муж бросился на неё с клинком, а та обнажила грудь, словно приветствуя убийцу; как острый клинок зазвенел о камни пола и разлучённые супруги слились в жарком поцелуе. Неясно, когда Менелай сразит Деифоба — до этой сцены или после…

— И мы вместе вернёмся в Спарту? — Голос Елены чуть слышен. — Парис падёт, Гектор падёт, все великие воины Илиона падут, прославленные троянки умрут или иссохнут от горя в рабстве, город сгорит, его стены рухнут, высокие башни будут разрушены, земля засыпана солью, чтобы на ней уже ничего не выросло… А я останусь жить? Уеду с Менелаем домой?

— Что-то в этом роде.

Болван!

Дочь Зевса перекатывается на постели, встаёт и нагишом выходит на террасу. На мгновение забыв свою роль гадалки, я благоговейно любуюсь тёмными волосами, струящимися по спине, безупречными ягодицами, сильными ногами. Красавица облокачивается на перила и, глядя на небо, произносит:

— Как насчёт тебя, Хок-эн-беа-уиии? Провидение раскрыло и твою судьбу в той песне?

— Нет, — честно признаюсь я перед ней. — Я не столь важная фигура для поэмы. И кроме того, не сомневаюсь, что умру сегодня.

Елена оборачивается. После всего, что было сказано, я ожидаю увидеть слёзы в прелестных глазах (если, конечно, красавица поверила хоть одному слову). Ничего подобного: на её губах играет лёгкая улыбка.

— Всего лишь «не сомневаешься»?

— Да.

— Тебя убьёт ярость Афродиты?

— Верно.

— Я видела, как она гневается, Хок-эн-беа-уиии. Одного её каприза достаточно, чтобы наслать чёрную гибель.

Спасибо на добром слове. Мы умолкаем. Через распахнутые двери внешней террасы доносится гул.

— Что там? — спрашиваю я.

— Троянки по-прежнему молят Афину о пощаде и божественном покровительстве, как велел Гектор. — Любовница Париса вновь устремляет взгляд во дворик, словно пытается отыскать ту единственную певчую птицу.

От этой богини им уже не дождаться милости.

Внезапно и безотчётно с моих уст срывается:

— Афродита хочет, чтобы я убил Афину. Она дала мне Шлем Аида и… другие средства для исполнения.

Елена стремительно поворачивается; даже в сумерках я вижу, как побледнело точёное, искажённое от ужаса лицо. Такое чувство, словно до неё наконец дошли мои мрачные предсказания. Всё ещё не одетая, она возвращается и опускается на край постели, где я лежу опершись на локоть.