Троя полностью

— Нет. Когда мне исполнилось одиннадцать, я была насильно увезена Тезеем из храма Артемиды Орфийской и вскоре понесла. Дочка, Ифигения, не вызывала в сердце нежных чувств, пришлось отдать её на воспитание Клитемнестре и Агамемнону. Братья избавили меня от ненавистного брака, забрали из Афин обратно в Спарту. Тезей же отправился с Геркулесом воевать против амазонок, потом женился на одной из них, вторгся в царство Аида, ну и заодно прогулялся по лабиринту Минотавра на Крите.

У меня начала кружиться голова. Троянцы, греки, божества — за плечами каждого из них долгим шлейфом тянулась какая-нибудь запутанная история, только и поджидающая удобного случая, чтобы обрушиться на несчастного слушателя. При чём это здесь?..

— Мне всё известно о вожделениях, Хок-эн-беа-уиии, — речитативом повторила Елена. — Великий царь Менелай назвал опозоренную девушку своей невестой, хотя такие мужчины предпочитают девственниц. Чистота породы для них важнее жизни. А потом явился Парис, наученный Афродитой, и снова похитил меня, увёз на чёрном корабле в Трою, точно… добычу.

Она остановилась. её глаза внимательно изучали меня. Что здесь ответишь? Холодный, даже ироничный тон красавицы разверз передо мной непроглядную чёрную бездну горечи… Хотя нет, не горечи, спохватился я, заглянув в эти огромные очи. Их наполняла жуткая тоска. И смертельная усталость.

— Хок-эн-беа-уиии, — промолвила Елена, — ты тоже считаешь меня самой прекрасной женщиной в мире? Ты пришёл похитить меня?

— Нет, не за этим. Мне и самому некуда идти. Дни схолиаста Хокенберри сочтены. Я обманул Музу и её госпожу Афродиту. Богиня любви ранена Диомедом и проходит курс лечения, но когда она выйдет… Или мне конец, или мы не стоим сейчас на этой террасе.

— Даже так?

— Да.

— Идём в постель, Хок-эн-беа-уиии.

В серую предрассветную пору, спустя пару часов после нашей новой близости, я пробуждаюсь, чувствуя необыкновенный прилив сил. Лежу спиной к Елене, однако почему-то уверен: она тоже не спит на своей просторной кровати с затейливыми ножками.

— Хок-эн-беа-уиии?

— Что?

— Как же ты служишь Афродите и прочим богам?

С минуту я размышляю над вопросом. Затем поворачиваюсь. Прелестнейшая во вселенной женщина, освещённая тусклыми отблесками из окон, облокотилась на белый локоть; её долгие тёмные локоны, немного спутавшиеся за время нашей близости, ливнем стекают на обнажённые плечи и руку. Широко распахнутые глаза пристально смотрят на меня.

— О чём ты? — спрашиваю я, хотя и сам догадался.

— Зачем бессмертным переносить кого угодно «через время и пространство»? Тебе что-то известно?

Я на миг смыкаю веки. Как ей растолковать? Сказать правду будет чистым сумасшествием. Но, как я уже признавался, обман способен до того опостылеть…

— Эта война. Мне ведомы некоторые события, которые произойдут… могут произойти.

— Так ты оракул?

— Н-нет.

— Значит, пророк? Избранный жрец, одарённый божественным видением?

— Тоже нет.

— Тогда не понимаю, — хмурится Елена.

Я присаживаюсь на постели и устраиваюсь на подушках поудобнее. За окнами ещё не рассвело, хотя мы слышим несмелый голос первой утренней птицы.

— В моём мире есть песня, — шёпотом говорю я, — поэма об осаде Трои. До сих пор её сюжет удивительно повторял то, что творится вокруг нас.

— Ты странный. Говоришь, как будто бы осада и война давно закончились, стали пыльной историей в твоих краях.

Не признавайся, глупец!

— Вообще-то так оно и сесть.

— Ты — слуга Рока.

— Да нет же. Просто человек. Мужчина…

— О, это я знаю, Хок-эн-беа-уиии. — Она с лукавой улыбкой касается ложбинки между грудей, на которых я лежал в изнеможении этой ночью.

Покраснев словно рак, провожу ладонью по лицу. Щетина уже колется. И не побреешься, в казармы теперь нельзя… Нашёл о чём беспокоиться. Тебе и жить-то осталось…

— Если я спрошу о будущем, ты ответишь?

Её ласковый тон пугает сильнее крика.

Только этого не хватало. Начинаю хитрить.

— Ну, на самом деле я ведь не провидец. Это всего лишь песня, так, некоторые подробности, да и те не всегда…

Елена кладёт мне руку на грудь:

— Ответишь?

— Да.

— Троя обречена? — её голос по-прежнему ровен, тих и безмятежен.

— Да.

— Город погубит сила или хитрость?

О боже, я не могу сказать.

— Хитрость.

Бывшая супруга Менелая улыбается. По-настоящему.

— Одиссей, — шепчет она.

Я не отзываюсь. Может, если не выдавать всех тонкостей, мои откровения не слишком повлияют на ход событий?

— Парис переживёт падение Трои? — вопрошает она.

— Нет.

— Кто его убьёт? Ахиллес?

Никаких подробностей! — орёт совесть.

— Н-нет.

Пропади всё пропадом.

— А благородный Гектор?

— Смерть, — откликаюсь я. Точно какой-нибудь судья-фанатик виселицы, чума меня побери.

— От руки Ахиллеса?

— Да.

— А сам Ахиллес? Вернётся с войны невредимым?

— Нет.