О! Василий Гаврилович хорошо знал подобный сорт людей. Некоторые из тех, кто гораздо хуже него играли в футбол, для кого тактика была темный лес, благодаря связям сумели со временем осесть во всевозможных спорткомитетах, на спортбазах и в сравнении с ним, практически не трудясь, ничего не производя для государства, имели гораздо больше всяческих благ да еще могли с полным правом пренебрежительно смотреть на его судьбу, вспоминая о нем только тогда, когда что-нибудь случалось с машиной, — лучший друг Бабурина был много лет завгаром на заводе, и хорошие автомеханики и запасные части всегда имелись под рукой. И пока эти деятели добирались до своих непыльных должностей, ему суждено было поработать и грузчиком в Южном порту, и вышибалой в небольшом ресторане в Парке культуры имени Горького, и рабочим стружкоудаления на родном заводе. Да и теперь обязан он до пенсии являться к семи утра в этот цех, грызться с начальством, с рабочими, рвать сердце из-за некомплекта деталей.
Одно причисление к людям со связями делало. Для Василия Гавриловича ненавистной долговязую фигуру Пожарского, каштановые завитки его коротко остриженных волос, пристальный взгляд сквозь очки в золотой оправе, сидевшие всегда немного криво на хрящеватом носу. За грудиной начинало. Давить, когда видел, как, слыша о неполадках, поджимает Пожарский тонкие губы и щурит глаза…
— Бильярд или лодку купили, Полынову-то какое дело?! Стоит же в красном уголке бильярд, — сказал он.
— То старый, — протянул Чекулаев. — И решили же: бильярд.
— Ах, решили! — не сдержал возмущения Василий Гаврилович. — А я, по логике, должен был коллектив и вовсе обгадить. Встать мне надо было и сказать, что бильярд ни новый, ни старый не нужен: из-за него опоздания после обеда, да и азарт нездоровый. Вот ты, дружок, три дня назад что выиграл у Филипченко? Бутылку? — Он поскользнулся, едва не упал, но, побалансировав руками, удержался. — Бутылку!
— Произошел такой инцидент, — усмехнулся Чекулаев. Ему было приятно волнение старшего мастера, и он уже представлял, как сегодня перед сном, смакуя, расскажет Федору, что Бабурин завелся из-за собрания и едва не приложился об лед.
— Был и другой инцидент, — покосившись на улыбающегося Чекулаева, жестко сказал Бабурин. — Не забыл аварию?
Усмешка исчезла с лица Чекулаева, он зачастил скороговоркой:
— Как забыл! Я вам безо всякого всего скажу, Василь Гаврилович, я не чурка какая с глазами, я доброту вашу помню…
— Плохо помнишь, — оборвал его Бабурин. — Думаешь, нам с Михаил Михайловичем да старому завгару легко было тебя почти из казенного дома на поруки вытаскивать?.. А с родственниками потерпевшей договариваться? А ГАИ? А адвокат?..
Та история и мечта Чекулаева снова получить водительские права были крючком, на котором он сидел, и Василий Гаврилович проверял, не ослаб ли крючок.
— Да разве я не понимаю!
— Если бы понимал, не молчал бы на собрании. Самодеятельность-то цеховую кто фактически создал? Ты. И цветомузыку в вашей «тискотеке» ты налаживал. Это все знают. Что ж ты не встал и не сказал, что лодкой все пользоваться смогут? Пансионат заводской на водохранилище рядом с нашими участками, неужели я или Михаил Михайлович от кого-нибудь лодку на замок запирать будем?
— Это конечно, — с готовностью согласился Чекулаев, про себя зло подумав: «Вору не божиться, так и правому не быть». — Тут какие сомнения…
— Ну, надеюсь, у тебя еще будет возможность это сказать. А вот объясни: что Полынова в дурь поперло? Или вы все решили: раз Пожарский начальником цеха стал, под его дуду плясать?..
— При чем здесь Пожарский? Федору самому в голову ударило.
— С чего бы это?
— Жениться засобирался, — помедлив, ответил Чекулаев.
— Небось, в очередной раз на какой-нибудь из общежития текстильщиц?
— На москвичке, — вздохнул Чекулаев. — Законным образом…
— Ах, на москвичке, — протянул Бабурин.
— Ну. У нее отец — писатель.
— Писатель? — недоверчиво переспросил Бабурин.
— Федор к ней на автобусной остановке подкололся, вернулся ночью. Спрашиваю: как? Он — ни полслова… Я и забыл. А тут играли в футбол общага на общагу на школьном стадионе; Федор только свой фирменный с левой влепил, смотрю, его из-за ограды окликают. Стоит такая складненькая, в песцовой шапке… И тоненько так: «Федор!» И — все. Он сразу: «Мужики, я почапал». Полушубок накинул — и к ней. Забирает у нее сетку с тремя пакетами картошки…
— Ну, это кто-то из вас, конечно, туфту гонит, — сказал Василий Гаврилович. — Чтобы дочка писателя в выходной с картошкой надрывалась! У них для этого домработницы есть…
— Он так говорит. Сейчас она на каникулы уехала на Кавказ, и он, конечно, не в себе…
— Из-за этого на собраниях грудью на амбразуры не лезут. Или он уходить собрался с завода?
— Нет. Зачем ему? Он еще премию за свою рацуху не получил. Да и кто от таких заработков уходит, тем более если жениться…
