— Это Сухой закон, да? В первом веке до интернета? Ну уж, я думаю, все только порадовались, когда этот закон отменили. Не могу даже представить, насколько скучной была ваша сексуальная жизнь. Флиртуешь с женщиной, заводишь её, завлекаешь, и всё это время знаешь, что ты в полной безопасности, потому что она не имеет права взять инициативу на себя, если ты зайдёшь чуть дальше чем следует...
— Вам нужно освежить ваши знания истории, милорд Администратор. На достаточно общем уровне. Я хочу вам сказать — и это не общедоступная информация — что мы почти попытались свергнуть ваше правительство.
— Что? — спросил Эйкон. — Исповедники?
— Нет, мы. Те, кто помнил древний мир. Мы тогда всё ещё обладали солидным капиталом и огромным влиянием в грантовых комитетах. Когда наши дети узаконили изнасилование, мы решили, что будущее пошло не тем путём.
Эйкон раскрыл рот.
— Вы были настолько ханжами?
Исповедник покачал головой.
— У меня нет слов, — сказал он, — вообще нет слов, чтобы это вам объяснить. Нет, это было не ханжество. Это была память о зле.
— Хм, — сказал Эйкон. Он старался не улыбаться. — Не могу даже вообразить, какое зло могло произойти от изобилия неконсенсуального секса.
— И не пробуйте, милорд, — сказал Исповедник. Он наконец засмеялся, но несколько страдальчески. — Без, так сказать, личного опыта вы действительно не сможете вообразить, и пытаться бессмысленно.
— Ладно, из чистого любопытства — много ли вы потеряли?
Исповедник как будто на мгновение замер.
— Что?
— Много ли вы потеряли на рынке законотворческих прогнозов, когда поставили деньги на какие-нибудь ужасные последствия отмены запрета?
— Нет, вам действительно не понять, — сказал Исповедник. Теперь его улыбка была настоящей. — Но теперь вы знаете, да? После этого разговора вам ясно, почему меня нельзя допускать к принятию решений за человечество.
Эйкон смутился. Это было странно... он чувствовал нутром, но не мог объяснить словами, почему. Он просто ощущал неправильность.
— Теперь вы знаете, — повторил Исповедник. — И поскольку мы помним так много зла, и поскольку для этой профессии хорошо быть пятисотлетними, многие из нас стали Исповедниками. Нам легко проповедовать пессимизм — ведь в большинстве случаев рационалисту приходится остужать людей, а не подбодрять ... Мы советуем, но не руководим. Спорим, но не решаем. Мы идём вместе с вами, и стараемся не слишком впадать в шок от того, что радуемся жизни почти так же как вы. Да вы сами окажетесь в моей роли через пятьсот лет... если человечество переживёт эту неделю.
— Ах да, — сухо сказал Эйкон. — Чужие. Текущий предмет обсуждения.
— Да. У вас есть идеи?
— Только одна: мне и вправду жаль, что человечество не одно во Вселенной. — Эйкон внезапно сжал кулак и с силой ударил по кровати. — Блядь! Я знаю, что почувствовали Сверхсчастливые, когда увидели, что мы и Детоеды не "исправили себя". Вы понимаете, что это означает? На что похожа остальная Вселенная с точки зрения статистики? Пусть даже в нашей выборке всего два экземпляра. Наверняка где-то есть симпатичные соседи. Точно так же, как в глубинах бесконечной Вселенной наверняка есть моя точная копия вплоть до отдельных атомов. Но все, кого мы реально встретим, вероятно, окажутся... — Эйкон перевёл дыхание. — Чёрт, ведь никто не думал, что будет так! У всех трёх видов есть эмпатия, есть симпатия, есть ощущение справедливости... да у Детоедов даже есть литература, даже искусство! Разве этого не достаточно? Разве не казалось, что этого достаточно? Но всё, что мы имеем — это достаточно похожие системы отсчёта, в которой мы друг для друга — кошмар.
— Не поймите неправильно, — сказал Исповедник, — но я рад, что мы встретили Детоедов.
Слова застряли у Эйкона в глотке.
— Что?
Полуулыбка искривила лицо Исповедника.
— Потому что если бы мы не встретили Детоедов, мы не смогли бы спасти их детей, не так ли? Если бы мы не знали о них, это не означало бы, что их нет. Дети Детоедов всё равно существовали бы, всё равно умирали бы в ужасной агонии. Мы просто не могли бы им помочь. Не знай мы о детях, они не лежали бы на нашей совести, на нашей ответственности... Нет, это не та задача, для которой вы, вероятно, оптимизированы. — Исповедник сделал паузу. — Да, конечно, я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Но на этом корабле я — символ желания людей мыслить разумно, и моя обязанность — продумывать идеи странные, но логичные.
— А Сверхсчастливые? — спросил Эйкон. — Технологически высшая раса, которая, возможно, захочет уничтожить нас, или лишить свободы, или отобрать наших детей? Для вас это тоже луч надежды?
