– А ты не рассказывай, – ответил Влад. Он докурил сигарету и сел рядом. Было слегка холодно, и Влад набросил Саше на плечи свой радужного цвета свитер, оставшись в рубашке с турецкими огурцами. – Психиатры – они народ такой… въедливый. Но внушаемый. Главное – сказать то, что они хотят от тебя услышать. И это может сыграть тебе на руку. Вот чего бы ты хотела больше всего сейчас в реальной жизни?
– В реальной жизни?
Саша призадумалась. Обычно они с Владом не говорили о реальности, предпочитая просто о ней не упоминать. Есть – ну и хорошо, только зачем тащить ее во сны?
– Наверное, больше спать.
– Ты определенно правильно мыслишь! – воскликнул Влад. И по-преподавательски поднял большой палец кверху. – Скажи психиатру, что у тебя бессонница, что ты не знаешь, как найти свое место в жизни, скажи, что хочешь покончить с собой… наплети ему чепухи, и он поверит. Так все психиатры делают.
– Откуда ты так много знаешь о психиатрии? – Саша сощурилась.
Влад немного нервно заерзал.
– Скажем так: с этим контингентом в реальном мире мне частоприходится иметь дело. Тебя устроит такой ответ?
– Наверное…
Они долго еще летали, танцевали под музыку из проигрывателя, который Владлен нашел на рынке, сидели у него дома и рассматривали старые фотографии, а те, конечно же, шевелились, и разговаривали обо всем на свете.
И только когда Саша проснулась, ей показалось, что Влад о чем-то недоговаривает.
Саша недовольно позевывала, прикрываясь рукой. Стоял январь, было жутко холодно.
– Поторапливайся, – мать шла впереди, строго и быстро, не видя никого и ничего вокруг, словно лошадь с надетыми на глаза шорами. – Ты же не хочешь опоздать на прием?
– Может, и хочу, – буркнула Саша, подволакивая ноги.
Вот уже двадцать минут они шли какими-то дворами. Неприветливые пятиэтажки пялились серыми провалами окон, гавкали собаки и дул в лицо промозглый, недобрый ветер. Честно говоря, Саша повалялась бы в кровати еще немного: она как раз разговаривала с Владом, кажется, о чем-то важном, таком важном, что уже никогда больше не вспомнишь – и мать прервала ее на самом интересном.
Она не завтракала, – так, успела попить чаю, когда они вышли на улицу. Дико хотелось домой, в кровать, сегодня суббота, а это значит, что ей не нужно переться в школу и отсиживать там бесполезные семь часов. Правда, в последнее время Саша в школу и не ходила. Какой смысл? Какой смысл вообще заниматься тем, что тебе не нравится, если можно просто приходить домой и ложиться спать?
Вот уже неделю Саша каждый день собиралась, выходила из дома и шлялась по улицам, дожидаясь, пока мать уйдет на работу, а затем возвращалась домой, заваливалась на кровать прямо в уличной одежде, принимала снотворное – больше, больше и больше, а то не подействует – и проваливалась в сон, где ее уже ждал Владлен. Недавно она не рассчитала дозу и провалялась до шести вечера, вышел очередной скандал с матерью.
Психиатрический диспансер по сравнению с остальными зданиями казался странно маленьким. Так, серая безликая коробка. У ворот стоял и курил лысый мужчина без бровей. Нервно дергаясь и заикаясь, он попросил у матери сигарету, и та сунула ему в руку едва начатую пачку, брезгливо кривя уголок рта. Саша боялась психически больных. Все они вели себя очень странно и непонятно – странно, не как Влад, а по-плохому странно – и Саше казалось, что они в любой момент могут на нее наброситься, укусить, как бешеные собаки, и тогда она тоже станет такой же. Такой же вялой и неповоротливой, будто ходячий мертвец.
У психиатра была пухлая дверь, обитая дерматином. На двери красовалась золоченая табличка – «Фролова Е. М.» – она вся будто светилась. Светилась как золото в пещере дракона: притягательно и обманчиво. Казалось, будто табличку тронул царь Мидас и передал ей часть своих сил, и теперь каждый, кто тронет табличку, тоже превратится в светящуюся груду золота и будет завлекать новых несчастных.
– К-кто п-п-последний? – косой, кривой и перекособоченный, лысоватый мужчина с клюкой похромал в сторону кабинета психиатра. Говорил он еле-еле, слова вырывались из-под висящей заячьей губы. – М-м-мне на в-в-восемь т-т-тридцать…
– А нам на восемь, – отрезала мать, занимая скамейку. – Саш, почитай что-нибудь, не мельтеши.
– Зачем мы приперлись к семи сорока, если нам на восемь назначено, – пробурчала она, обиженно скрестив руки на груди. Настроение у нее было отвратительное.
