Бен молча ткнул пальцем в вывеску, торчавшую на краю подмостков. «ПАНАЦЕЯ БАРОНА ДЕ БОРНЭ!» — гласили броские крупные буквы, а ниже мелким шрифтом были перечислены болезни, от которых якобы спасал сей чудодейственный продукт.
Фаро выразительно закатил глаза:
— Тебе что, нездоровится? По мне, с тем же успехом можно пить воду из купальни и называть ее волшебным эликсиром.
— Дело не в эликсире, — отмахнулся Бен. — Послушай, как он рекламирует свой товар.
— Пока ничего особенного, — скептически заметил Фаро. — Надеюсь, ты не хочешь предложить, чтобы мы инвестировали в этого чудака? Не обижайся, старик, но коммерцией пусть лучше занимается Кора…
Приглушенный ропот пробежал по толпе и тут же стих, сменившись почтительным молчанием, когда человек на подмостках — по видимости, сам де Борнэ — начал говорить. Это само по себе было удивительно, поскольку опыт Расинии подсказывал, что не в природе ворданаев просто слушать молча кого бы то ни было, если он не служитель церкви. Внешность и манеры де Борнэ не представляли собой ничего выдающегося — заурядное лицедейство на потребу простакам, — и потому трудно было понять, в чем причина такого воодушевленного внимания.
— Бен… — начала Расиния.
Погоди! — оборвал тот. — Это еще не то, что я хотел вам показать.
…сколь многие из вас больны? — говорил между тем де Борнэ, и по толпе пробежало согласное бормотание. — Сколь многие мучаются и страдают от боли? Сколь многим уже отказались помочь доктора? Сколь многим не по карману даже обращаться к этим кровососам?
При последней реплике ропот толпы стал громче, и де Борнэ продолжил развивать тему:
— Знаете ли вы, дамы и господа, что, приходя сюда, к вам, я подвергаюсь смертельному риску? Вся эта братия вывернулась бы наизнанку, только бы не дать вам услышать от меня то, что вы услышите. Борелгайские коновалы, университетские зазнайки в щегольских мантиях, — он изобразил жеманную, нарочито женственную походку, — все они лопнули бы от злости, если б узнали обо мне. Я бы даже не удивился, если б они захотели навсегда заткнуть мне рот. Потому что у меня есть… — Он многозначительно оборвал себя, улыбнулся, блеснув золотым зубом. — Пу да я не жду, что вы поверите мне на слово.
У толпы вырвался дружный вздох. Де Борнэ поклонился и отступил, пропуская вперед другого человека, который вскарабкался на подмостки. Рослого, плечистого, с непокорной гривой черных волос и косматой окладистой бородой. На нем были кожаные штаны и жилет, распахнутый до пояса, отчего каждый мог наглядно убедиться, что незнакомец мускулист и очевидно здоров как бык.
— Меня зовут Дантон Оренн, — сказал он, — и я не всегда был таким, каким вы меня сейчас видите.
Расиния вздрогнула. Незнакомец обладал ясным и сильным голосом, однако дело было не только в нем. Первый же звук этого голоса словно плетью хлестнул по толпе, повелевая внимать и притягивая взоры к лицу говорящего.
Дантон вещал долго: начал с детства, проведенного на улицах, поведал о матери, изнуренной непосильным трудом, о болезни, что изуродовала его в ранние годы, с особенным тщанием перечислив самые устрашающие симптомы. Он рассказал о том, как голодал и бедствовал, не будучи в силах удержаться ни на какой работе, покуда наконец не стал уборщиком в церковном приюте для умирающих. Именно там, разумеется, он повстречал де Борнэ и испробовал его чудодейственный препарат…
История была совершенно нелепая. Бессмысленная. Ее даже нельзя было назвать образчиком красноречия: человек, сочинивший ее, обладал весьма средним литературным дарованием и определенно отличался нехваткой воображения. И все же… все же…
Слова не имели значения. Одной только раскатистой мощи этого всепроникающего голоса было довольно, чтобы целиком завладеть умами и душами публики. Всякий в толпе — мужчины, женщины, дети — оказался захвачен и покорен. Расиния вдруг осознала, что едва может вспомнить, что именно говорил оратор — даже слова, произнесенные только что. Важно было одно: плачевная участь несчастного Дантона и спасение, обретенное им благодаря неописуемой доброте превосходнейшего де Борнэ, — и то, что ее призывают, убеждают немедля приобрести склянку этого чудодейственного эликсира по невероятно скромной цене в один орел и пятьдесят грошей. Таинство жизни и волшебное исцеление практически бесплатно — вот какое доброе сердце у этого де Борнэ!
Нечто мягко, но ощутимо толкнулось внутри Расинии. Сущность, обитавшая в ней, едва заметно насторожилась — так настораживается одинокий хищник, завидев издалека бесшумно крадущегося по равнине сородича.
Расиния зябко поежилась.
— Ну, что скажете? — ухмыльнулся Бен.
— Боже всемогущий! — Фаро помотал головой, точно пьяница в попытке протрезветь. — Что это было, ад нас всех побери?!
— Он п–переп–путал все симп–птомы, — заметил Сартон, отвлекшийся от своей брошюры, лишь когда Дантон начал свою речь. — И я бы ничуть не удивился, если бы у него оказалась ранняя стадия краснухи. В детском возрасте…
— Теперь понимаете, зачем я вас сюда привел? перебил его Бен.
