С обеих сторон от главного входа в собор выстроились вооруженные люди в шарфах Патриотической гвардии — Зеленые шарфы слева, Красные справа, — и обе стороны сверлили друг друга одинаково враждебными взглядами. Винтер в черном шарфе депутата пропустили, ограничившись поверхностным осмотром.
Судя по возгласам и всплескам бурных аплодисментов, заседание Генеральных штатов уже началось. В вестибюле было полно народу: депутаты в черных шарфах, зрители, податели прошений. Вдоль стен также протянулись шеренгами солдаты Патриотической гвардии, и двое гвардейцев — само собой, Красный и Зеленый — охраняли двустворчатую дверь в парадный зал. Пробравшись через толпу, Винтер дождалась взрыва особенно громких криков, толкнула дверь и прошмыгнула внутрь. По правде говоря, парадный зал собора был не слишком приспособлен для подобных собраний. Длинный, прямоугольной формы, он был устроен так, что священник, стоявший у алтаря в конце зала, заметно возвышался над рядами паствы. Вначале депутаты намеревались поставить ораторскую трибуну перед алтарем, но кое-кто из радикалов возразил, что так оратор окажется отделен от всего прочего собрания, то есть, образно выражаясь, от правящих масс, что положит начало процессу, который приведет только к возвеличиванию личного над общественным… И так далее и тому подобное. В итоге все закончилось по уже знакомому Винтер сценарию: был достигнут компромисс, откровенно непродуманный и никого не удовлетворивший. Вдоль одной из длинных стен прямоугольного зала, сняв церковное убранство, возвели дощатые ступенчатые скамьи — подобие амфитеатра. На дальнем торце зала их ряды изгибались и таким образом совершенно закрывали алтарь. Место для выступлений располагалось у другой длинной стены, и выходило, что оратор держал речь вплотную к одним своим слушателям и на внушительном расстоянии от других. Зато он, безусловно, стоял
Изогнутые скамьи в дальнем торце зала, крайние справа от ораторской трибуны — их тут же прозвали «дугой» — занимали монархисты. В их число входили Педдок и такие же отпрыски знатных влиятельных семей, плюс крупные коммерсанты, местные банкиры и прочая денежная публика. На противоположной стороне, с левого края, расположились радикалы — пестрая смесь революционно настроенных студентов, худородных приверженцев коренного переустройства общества и юных аристократов, подпавших под обольстительные чары Вуленна. Скамьи прямо напротив ораторской трибуны заполняла многочисленная группа, которую называли по-разному: радикалы — консерваторами, монархисты — республиканцами, или попросту Центром. Это не была сплоченная фракция — так, собрание тех, кто по разным причинам не решался присоединиться к представителям крайних взглядов. В свою очередь, Центр делился на мелкие группы, объединенные сословной принадлежностью, общими интересами или просто дружескими отношениями. Сама Винтер держалась вместе с Кит, Корой и парой университетских приятелей, которые не примкнули к радикалам.
Для нее до сих пор оставалось загадкой, почему она вообще оказалась депутатом. Четкого определения, кто именно может участвовать в Генеральных штатах, не было. Депутатские места предложили всем, кто присутствовал в соборе в тот день, когда убили Дантона, но помимо этих людей имелись и те, кто добился депутатского звания с помощью денег либо влиятельных связей. Винтер теоретически представляла здесь Джейн и ее Кожанов, однако сама Джейн не дала никаких наказов о том, что ей требуется делать.
В сущности, после убийства Дантона у Винтер получилось переброситься с Джейн едва ли десятком слов. Обе они присутствовали на первом заседании Генеральных штатов после капитуляции королевы, но через пару часов обсуждения, прерываемого криками и изредка швырянием чернильниц, Джейн решила, что с нее довольно, и удалилась под надежный кров своей коммуны на другом берегу реки. Все эти часы Винтер просидела рядом с ней в полном молчании, и образ Абби незримой завесой разделял их. Когда Джейн покинула собор, Винтер пробормотала, что, дескать, надо бы последить за тем, что здесь творится. И едва сдержала тошноту, увидев в глазах Джейн недоуменную боль.
С тех самых пор она почитала своей обязанностью посещать заседания, хотя все чаще и чаще потому, что ей просто больше нечем было заняться. Она чувствовала себя одинокой лодкой, дрейфующей без руля и ветрил. С каждым прошедшим днем ситуация с Джейн неотвратимо ухудшалась, но Винтер не могла бередить открытую рану в призрачной надежде, что боль исцелит ее. Единственными близкими ей людьми — кроме Джейн — оставались Янус и Маркус, но они вместе с другими офицерами жандармерии и гренадерского полка томились под арестом в Вендре, пока Генеральные штаты ломали голову, как с ними поступить. Все, что сейчас осталось у Винтер, — непрочная дружба с Кит и смутное чувство вины, которое и вынуждало ее часами сидеть на шумных и невыносимо скучных заседаниях.
