И это, считала Расиния, очень хорошо. Что угодно — только бы снизить вероятность вспышки насилия. Ее до сих пор страшил призрак бунта с его неизбежными арестами и жертвами. «Не говоря уж о том, что, если жандармы будут вынуждены закрыть Биржу, все эти усилия пойдут насмарку».
Волнение и нестройные выкрики впереди возвестили: ожидание закончилось. Вскоре на трибуну Фаруса V поднялась одинокая фигура в строгом темном сюртуке и респектабельной шляпе. Фаро совершил подлинное чудо: подстриг буйную бороду своего подопечного, зачесал и пригладил назад шевелюру, а затем отвел его к лучшим портным и галантерейщикам Острова, после чего тот стал как две капли воды похож на солидного и уважаемого коммерсанта. Он казался даже почти красивым — грубоватой, своеобразной красотой, — если только не вступать с ним в беседу, рискуя через минуту обнаружить в теле взрослого разум пятилетнего ребенка.
— Друзья мои! — начал Дантон, широко разводя руки и этим жестом словно обнимая толпу.
Расиния прекрасно знала, что сейчас произойдет, и все же ее помимо воли пробрала дрожь. Голос Дантона без малейших усилий разнесся по всей площади, рассекая нестройный гул сотен разговоров и прерывая их на полуслове. Зычный и властный, он эхом отразился от вымощенной плитами мостовой и волной ударил в тоненько задребезжавшие витрины лавок. Этот голос не имел ничего общего ни с надрывными выкриками уличного горлопана, ни с пронзительным визгом фанатика, ни даже с размеренным, отточенным годами практики рокотом церковной проповеди. То был ровный, рассудительный и веский голос умудренного жизнью человека, который рассказывает о неких данностях бытия своему близкому, но куда менее рассудительному другу. Расиния не удивилась бы, если при этих словах ее уверенно похлопала бы по плечу отечески снисходительная рука старшего товарища.
— Друзья мои! — повторил он, когда ропот и перешептывания толпы окончательно стихли. — Одни из вас знают меня. Другие, без сомнения, встречали мое имя в газетах. Для тех же, кому я совершенно неизвестен, прежде всего сообщу, что зовут меня Дантон Оренн, и поведаю о том, почему я вынужден был заговорить.
«Вынужден» — впечатляющая деталь, подумала Расиния. Эту речь написала она, целиком, за исключением некоторых специфических деталей; но одно дело — видеть слова, написанные твоей рукой на покрытом кляксами листке бумаги, и совсем другое — слышать, как они разносятся над тысячной толпой посреди Триумфальной площади. Дантон едва заметно усилил напор речи, и сердце Расинии забилось чаще. Казалось, он инстинктивно чувствовал текст — «Господь свидетель, он ведь не понимает ни слова!» — и сейчас постепенно, с каждым словом добавлял в свой размеренный тон силы и страсти.
Банковское дело, говорил Дантон, старинное и весьма уважаемое занятие. Банкиры были в Вордане с самых первых дней его существования: в худые времена помогали людям ссудами, в добрые предоставляли надежное хранилище сбережениям, с неизменным сочувствием и пониманием относились к должникам, преследуемым злосчастьем. Отец Дантона — воображаемый, само собой, персонаж — учил его вести дела именно таким образом, и когда сам он достиг взрослых лет, то исполнился твердой решимости следовать отцовскому завету.
На этих словах Дантон смолк, и на всей площади не раздалось ни единого звука, словно все, кто собрался здесь, разом затаили дыхание.
Но сейчас все изменилось, верно? — проговорил он.
Нестройный хор возгласов был ему ответом, и толпа не унималась до тех пор, пока Дантон взмахом руки не заставил ее умолкнуть. Затем он объяснил, как именно все изменилось. Банкиры стали другими, и вместе с ними стали другими банки. Банкиры сейчас — иноземцы, чуждые обществу, столпами которого они были когда-то. Озабоченные лишь тем, сколько прибыли — сколько пота и крови честных граждан! — можно выкачать из Вордана. Паразиты, сосущие кровь страны, точно свора пиявок. Именно банкиры и откупщики налогов — Расиния гордилась тем, как непринужденно и ловко объединила первых и вторых, — повинны во всех бедах Вордана. Если бы не они, всякий бедняк мог бы найти себе работу. И буханка хлеба снова стоила бы один орел.
Орел! — выкрикнул кто-то, и слушатели дружно подхватили, вновь и вновь повторяя нараспев: — Орел и Генеральные штаты! Орел и Генеральные штаты!
— Генеральные штаты, — задумчиво повторил Дантон, будто лишь сейчас услышав о такой возможности.
Да, это был бы выход. Представители народа в едином братском порыве трудятся над тем, как разрешить проблемы народа — с августейшего благословения монарха. Вот только этого не случится, пока они сами не приложат силы к тому, чтобы это случилось.
