Сегодня, однако, привычный порядок вещей был грубо нарушен: столы и конторки опрокинуты, маклеры разбежались, устрашенные толпой. Банки располагались по внешней границе Биржи, величавые, словно храмы, в своей архитектурной пышности, призванной подчеркнуть их незыблемость и мощь. Второй доходный — выходец из Бореля — появился в этом кругу совсем недавно, и его здание великолепием затмевало все прочие. Очередь — если только это воплощение хаоса можно было назвать очередью — начиналась от самых его дверей, извиваясь, текла через Биржу и наконец, потеряв всякое подобие упорядоченности, превращалась в море вопящих и толкающихся людей.
Экипажам въезд на территорию Биржи был, как правило, заказан, но сегодня никто не придерживался правил. Они начали прибывать вскоре после того, как Дантон произнес речь, и их тоненькая струйка через несколько часов превратилась в бурный поток. Более того, сами экипажи становились все импозантнее — с гербами, с ливрейными лакеями на запятках, так что в конце концов стало казаться, что площадь заполнила добрая половина ворданайской знати.
Где-то в самой голове очереди теснились бродяжки, которым Кора и Расиния прошлой ночью раздали залоговые письма. Они послужили булыжниками, которые, брошенные на покрытый снегом склон, срывают лавину льда и грязи, и та с неистовым ревом катится на беззащитные поселения в долине. Со смесью ужаса и благоговения Расиния смотрела, как порожденное ими чудовище неудержимо несется вперед, пожирая все на своем пути.
Все дело в страхе, объясняла ей Кора. Банки держатся на доверии, а противоположность доверию — страх. Даже со всей прибылью, какую заговорщики получили благодаря Коре, у них не хватило бы капитала своротить такую махину, как Второй доходный. Зато небольшой толчок вкупе с магией Дантонова красноречия сработал так, что им и не пришлось ничего делать.
Там, внутри, за дверями Второго доходного, злосчастный клерк с ужасом взирал на то, как обретают плоть худшие его кошмары. Теоретически всякий, кто владеет залоговым письмом, вправе когда угодно явиться в банк и потребовать звонкую монету в обмен на этот клочок бумаги. Само существование банка зиждется на его способности исполнить подобное требование. На практике, разумеется, так поступают немногие, но всякий банкир живет в страхе перед днем, когда люди, доверившие ему свои деньги, толпой явятся требовать их обратно. Для Второго доходного такой день настал. У каждого, кто сейчас толкался в очереди, было на руках залоговое письмо, и каждый желал обналичить его сейчас, из страха, что завтра банк будет не в состоянии выплатить деньги. Кассиры, бледные, с натянутыми застывшими улыбками, обязаны были выдать наличные предъявителю каждого письма. Вот только наличных в хранилище на всех не хватит — и толпа об этом знала.
Вскоре после открытия к собравшимся вышел один из служащих Второго доходного и, нервничая, объявил, что банк, дескать, совершенно надежен и им не о чем беспокоиться. Он даже позволил себе пошутить: мол, если кому приспичило сжигать залоговые письма, он ничуть не против такой причуды, поскольку в итоге положение банка лишь укрепится.
Шутка не сработала. Всякому было известно, что банковские служащие ведут себя так только в случае неприятностей; когда банку и в самом деле ничего не грозит, они преспокойно сидят в своих кабинетах и любые претензии встречают презрительным молчанием. Все, кто был на Триумфальной площади, слышали речь Дантона, а после видели, как колонна горожан решительно двинулась к Бирже, направляясь прямиком во Второй доходный, чтобы обналичить залоговые письма. Для многих этого оказалось достаточно, а решающим доводом стал вид очереди к его дверям. Корабль Второго доходного шел ко дну, и никто не хотел остаться без места в шлюпке.
— Смотри, — сказала Кора, — у Коронного тоже очередь. И еще одна у «Спенса и Джексона». Расходится, как зараза.
— Естественно, — отозвалась Расиния. — Если уж такое солидное учреждение терпит крах только потому, что кто-то там произнес какую-то речь, — разве то же самое не может случиться с любым другим банком? Лучше затолкать свои сбережения в чулок и спрятать под тюфяк.
— Надо было мне вложиться в чулки, — сказала Кора. — Или в тюфяки.
Расиния сочувственно похлопала ее по плечу.
— Прости. Тебе, должно быть, нелегко все это видеть.
— Э… не совсем. — Глаза Коры вдруг забегали. — На самом деле, все не так плохо.
Расиния вопросительно изогнула бровь. Кора вздохнула.
— Я хотела тебе рассказать, — пробормотала она, — да все к слову не приходилось.
— Что ты натворила?
Ничего особенного. Ты же знаешь, я должна была купить все эти письма, чтобы мы потом могли их раздать.
Расиния кивнула.
Мне нужно было как-то объяснить, чего ради я скупаю залоговые письма Второго доходного, иначе на Бирже сразу заподозрили бы неладное. И вот я одновременно заключила сделку на продажу этих же писем — как если бы мы просто перемещали свои вложения.
— Но если ты продала письма…
