Старания Карамаза оценили: навесили погоны старлея и дали уж теперь законную власть. Правда, самостоятельные казаки давно плюнули на его затею, а что с них толку? Никакого, по правде говоря. А на верхах нашелся ктой-то сильно головатый: к Карамазу стали подсылать вроде на побывку да для охраны тех же санаториев оторванных хлопчиков; отсиживались они в станицах кто после Приднестровья, кто после Абхазии, а кто — с Чечни. Вроде как псы войны, да не одиночки, а так, мясо. Ему было ведено к охранному делу их приспосабливать и следить, чтобы не бедокурили. Не, кто-то умный сидел в области: коли что, выдергивай наймитов да отсылай повоевать; много за них, видать, не платили, но большие деньги из маленьких ручейков сливаются. Правда, какие поволчистее — долго не усиживались, пропадали невесть куда. Подозревал Карамаз: воевать подавались безо всякого указа. Мучились, видать, они без душегубства, как наркоманы без зелья. Хм…
Чего-чего, а зелья здесь было навалом: еще когдась какие-то пришлые привезли травку с Оренбурга да втихаря засеяли: прижилась. Вот и эти «постояльцы» — тож прижились. С осени до весны.
Правда, и такие случались, что права качать начинали да свои правила строить; с такими Карамаз не цацкался: силой Бог не обидел, как-то зашиб двоих кулачищами до смерти, да при всей братве: зауважали. Да и вожак ихний, Бульдогом его все кликали, уж очень морда похожая да и свиреп, из области присланный вроде как комиссар при их, тож серьезный был мужчина: боялись те волонтеры его. Не глядя на то что побитые каждый на голову.
И то правда: без страха никакой власти быть не может, всякий порядок только страхом и держится, и больше ничем.
А ночью возьми да и позвони из области Костька Шаповал: дескать, в вашенские степи какой-то безголовый отморозок подался, на джипе да с девкой. В Крамогорске, баял, четверых парнищ в кровище потопил, а среди других самого Бурнаша укоротил, да не просто, а на всю голову… Потом — стихи читал, что твой артист Тихонов. Известное дело: псих. Так Шаповал велеть не велел, а насторожил: коли появится, валить гада вмертвую. И еще, тот, дескать, спецназовец бывший какой, и с им беречься треба.
Видать, Бульдогу Шаповал звонил особо. Побудил тот свою охоронную братву ни свет ни заря, разослал по окрестностям, блюсти, значит, да к нему, Карамазу, чуть засветло заявился: дескать, коли что, своими ментовскими погонами потом все покроешь. Карамаз хотел было свой наряд поднять, да Бульдог остерег: не треба.
Он, Микола Карамаз, не дурак, да и не был им никогда: из-за маньячишки можно, конечно, и этих волчарников поднять, да это вряд ли; просто у кого-то голова на плечах гарно сварила: казацкая-де самооборона завалила супостата-кровопускателя, защищая мирных селян, а поскоку пуляют они с охотничьих ружей да карабинов, жаканом да картечью, то и опознать не будет никакой возможности. Правда, обмолвился Шаповал: девка с ним, с душегубом спецназовцем тем, уж полюбовница или подельница — Бог весть, а тока ее подранить хорошо бы, но доставить в область или хоть в район головой. Не убитую.
А может, оно и к лучшему. Как эти живопыры без дела засидятся, так и жди поножовщины промеж друг дружкой, а то и вообще шалить начнут, станичных задирать: нервные, что кобели неповязанные… А так, глядишь, угомонятся хошь до весны, а там и разбредутся по войнам. Не, нервная у него, Карамаза, все же работенка: прибыток — это еще бабушка надвое сказала, а случись что, греха не оберешься. Ну да взялся за гуж, так и хлебай за семерых. Полной ложкою.
Бульдог ввалился в управу, будто к себе в хату, взбудораженный, как поднятый с недосыпу ведмедь.
— Вроде отыскали голубчика, — выговорил он без «здрасьте», скороговоркой, спросил:
— Водка есть?
— Как не быть…
— Плесни, Микола Николаевич, сто пятьдесят.
Выпростал стакан, как воду, выдохнул:
— Джип стоит под Рыжими сопками. Видать, хозяин-то в катакомбы намылился. Если уйдет — пиши пропало: не выкурим.
— А верно — он?
— Он. В черном во всем, как ориентировали.
— Ну-ну. Может, мне со служивыми подтянуться? Народу-то у тебя сколько станет?
— Народ в поле. А у меня — солдаты удачи, мать их… — весело осклабился Бульдог, нижняя губа его притом вроде обвисла вниз, а нижняя челюсть казалась выступающей вперед. Кликуху ему кинули, как здрасьте: в цвет.
«Солдаты удачи», как же… Душегубы, одно им название. А удача, она за убивцами не ходит: тока что лукавый златом-серебром поманит да и заберет ее, удачу ту.
Вместе с головушкой. Карамаз, он повидал всякого.
— Ты это… Иваныч, — начал Карамаз.
— Ну?
— Джип-то евонный, поди, дорогой?
— Да они все недешевые…
— Вы это… Не дырявили бы его шибко. А то твоим архаровцам только дай… Коли машина справная, чего уж добро на ветер пускать.
— Учту, Николаич, — пообещал Бульдог, добавил:
— А там уж как сложится.
Головорезы во дворе чтой-то гомонили, будто пьяные.
