— Король Лир… Ты никогда не задумывался, почему этот старый маразматик вызывает сочувствие? Брошен детьми, предан вассалами?.. Больной, несчастный, добрый старик… Больной и добрый? Ха-ха! Шекспир не так прост; он написал старика таким, каким он и был; его алчное властолюбие не знает границ! И раздача своих владении — вовсе не альтруизм и не явление старческого маразма… Лир всегда был своеволен и своевластен, но вот кровь стала слабее течь в его жилах, наркотик власти не мог гнать ее с такой силой, чтобы восьмидесятилетний старец почувствовал былой азарт, былые страсти; он не желает просто существовать, он хочет жить! А если не хватает своей крови, жизнь продлевают, проливая чужую.
Да, он был король, а потому желал власти любой ценой и не собирался жертвовать ее никому! Власть не милостыня, чтобы бросать ее нищим! И он разделил королевство! «Разделяй и властвуй»! О, старый повелитель знал, чего хочет: ему нужны были власть и война! И он получает власть и войну! Странствуя между дочерьми, возбуждая одну против другой, привлекая Францию и иноплеменные войска… Только теперь он счастлив! Он — живет! Кромешная тьма, изгнание, ливень, гроза, ночь — но он живет! Наркотик войны, наркотик власти, наркотик тщеславия! Его, гонимого детьми, тешит старческое тщеславие, Лир упивается своим изгнанничеством и обманывает всех!.. Одна за другой гибнут дочери, а власть, его власть, не достается никому! НИКОМУ!
Король Лир куда удачливее пушкинского барона, скупого рыцаря; тот не сумел унести в могилу золото, этот так и не отдал никому власти, сделавшись мертвым владыкой бриттов; на острове остались царствовать война, разорение и смерть…
Маэстро устало опустился в кресло. На этот разон был очень бледен и абсолютно спокоен.
— Недурно задумано, не правда ли? Разделить, раздать королевство, чтобы сохранить власть навсегда… Так ты понял, каков Лир? Не шекспировский, наш Лир?
Мы с тобой — всего лишь жалкие слуги смерти, носители зла, исполнители, а он…
Он — безукоризненно, безупречно нормален, расчетлив… Он — как все, а потому он и есть порождение зла! Он понимает это стадо, он внутри и вовне, он и овца, и сторожевой пес, и волк в одном лице… Он — слуга, раб тех же стереотипов, каким следует это стадо, именуемое человеческим, все вместе и каждый в отдельности…
Именно потому он и удачлив, и понятен… Но Лир — не единственный оборотень на этой земле, и, чтобы быть успешным, ему нужны мы. Ты и я. Жалкие психи, сумасброды, жрецы смерти… Время от времени и ты, и я совершаем никем не предвидимые, непредсказуемые поступки… И наше знание словно приобретает новое качество. И тем — приобретает новое качество знание Лира.
Мир жесток. Побеждает тот, кто может уйти от стереотипа, вернее, кто может навязать окружающим новый, желанный стереотип им известного, ими любимого, но всегда — непознаваемого: смерти. Каждый из нас примитивен, но нас обоих просчитать не может никто, даже Лир. А ему и не нужно нас просчитывать, он делает лучше; он нас использует. Ты никогда не чувствовал себя отработанной, жалкой клячей? Вот и я… После каждого дела. Но мы другой жизни не знаем и не желаем никакой другой жизни! И ты и я опасаемся Лира только потому, что нас пугает его непостижимый для нас рационализм и расчетливость, как других пугает наше с тобой отступничество от норм, которые людишки называют моралью… И ты и я — Сальери, и мучаемся мы оттого, что каждый из нас ищет своего Моцарта…
Тебе, Крас, доставляет удовольствие уничтожать красоту и совершенство — и ты ломаешь хребты девчонкам… Как ты мелок… Или лелеешь мечту встретить прекрасную Афродиту и уничтожить Любовь? Не будь дураком. Крас, в женщинах нет любви, нет ничего, кроме похоти течных самок… Любовь — только в воображении гениев… Как жаль, что мы разминулись в веках… Мне надоело забивать овец. Мне нужен Моцарт…
Маэстро снова обессиленно закрыл глаза, и Крас бы не удивился, если бы сейчас Маэстро проигрывал в памяти что-то из сочинений непревзойденного Вольфганга Амадея…
— Готово, — нарушил уединенное безумие Маэстро Котин.
— Фоторобот? — уточнил Крас.
— Да. Сделать для вас распечатку?
— Не нужно. Мы посмотрим на экране. Ведь при распечатке многое теряется.
Крас, а за ним и Маэстро прошли в соседнюю комнату, наклонились к экрану компьютера, рассматривая изображение. Маэстро мельком глянул на Краса, желая удостовериться… Да, на лице того была написана озабоченность. Крайняя озабоченность.
— Ну что ж, дружище Котин… По крайней мере, твой оптимизм тебя не подвел.
Будешь жить дальше таким же бодрячком, — потирая тонкие пальцы, возвестил Маэстро. — Но не обольщайся: все равно пристрелят. Уж поверь чутью мастера! — Снова обернулся к Красу:
— Узнал?
— Да. Гончар.
